Похищенная синьора

– Только, наверно, теперь-то там все утряслось? После того как тот… тот огонь потух, да? – спрашивает Салаи.

Я снова беру в руки письмо и помахиваю им в воздухе.

– Отец пишет, что при новом правительстве в городе откроется множество возможностей для таких, как я. Карнавальный хаос войдет в свою колею, на улицах вновь появятся богатые дамы в парчовых накидках и с жемчугами в волосах. Торговцы шерстью и шелками перестанут таиться по домам и начнут бахвалиться своими несметными сокровищами, как никогда прежде.

И никто их за это не осудит – напротив, их станут принимать повсюду как князей. Отец также напоминает мне, что богачи любят развешивать у себя портреты собственных жен.

– Тогда мне уже не терпится увидеть Флоренцию, – говорит Салаи, и на сей раз он улыбается.

А я вздыхаю. Готов ли я тоже увидеть все это, вернувшись? Свой город, новых покровителей, новые возможности? Честно говоря, вовсе не нашествие французов меня страшит. Я не боюсь лжепророков, не боюсь, что придется начать все заново, даже неизвестность меня не пугает.

Правда в том, что меня охватывает паника при мысли о необходимости взглянуть в глаза отцу.

– Обдумали бы вы предложение вашего батюшки, – советует Салаи, будто прочитав, что у меня на уме.

Я киваю:

– Может статься, ты прав. А сам-то не передумал со мной ехать?

На мгновение лицо Салаи омрачается. Но вряд ли я сейчас услышу правду о том, что он чувствует, представляя, как покинет родину и устремится со мной в неизвестность.

– Говорят, Флоренция – дивный город, маэстро. Да и потом, где же мне быть, как не подле вас?

Я не могу сдержать смешок.

– Тогда мы отправимся вместе, сынок. В огонь. Прямиком в пламень.

БЕЛЛИНА

Флоренция, Италия1498 год

В своей крошечной спальне, оставшись наедине с собой, Беллина достала из кармана пригоршню угольков – несколько обуглившихся человеческих косточек – и выложила их на колченогий стол. Падая с ладони, они застучали, как игральные кости, на неоструганном дереве.

Беллина взяла один уголек и внимательно рассмотрела его в зыбком свете единственной свечи. Возможно, это была фаланга пальца, но Беллина не знала точно.

С самого начала она, оцепенев от ужаса, завороженно смотрела на казнь, не в силах отвести глаза. Она не отвернулась, даже когда всем телом Джироламо Савонарола – человек, казавшийся бессмертным, – дико задергался, заплясал на веревке, в петле, а потом затих.