Утопия о бессмертии. Книга вторая. Семья

Но что касается социального неравенства, так его придумали мы, люди. Это мы построили классовое общество. Но, милый Андрэ, вы же не будете утверждать, что люди не равны перед Богом или перед смертью? К тому же вы сами с собой лукавите. Скажем, если бы президент Франции посетил ваш дом… думаю, даже незваным, он бы наверняка получил самый радушный приём. А ведь вы ему платите. Да, не напрямую, в форме налогов государству, но ведь платите!

Андрэ усмехнулся.

– С вами трудно спорить. Неужели вы считаете равными Стефана и президента Франции?

Я покачала головой.

– Нет, не считаю. Я считаю, что Стефан лучше справляется с взятыми на себя обязательствами.

Мы оба рассмеялись, и я закончила:

– Но для того, чтобы сидеть за одним столом и преломлять хлеб, запивая его вином, и президент, и Стефан вполне себе равны…

И вот теперь мне предстоял ещё один безрадостный разговор на ту же тему:

– Детка, почему ты молчишь?

– Прости, милый, задумалась.

– Я спросил…

– Я слышала, Андрей.

Он криво усмехнулся.

– В твоей семье царит демократия?

Я поморщилась.

– В моей семье царят патриархальные отношения в полном смысле этого слова, где хозяин дома – заботливый отец всем членам семьи, да-да, не улыбайся, именно заботливый и именно отец. А каждый член семьи несёт ответственность за свой вклад в семью.

– Почему тебе показалась неприятной моя шутка?

– Потому что у меня трудные отношения с термином «демократия». В реальностях современного мира понятие утратило первоначальный смысл, и я считаю его оскорбительным. Теперь «демократия» – это грязная, заляпанная кровью простынка, которой прикрывают свержение неугодных правительств в суверенных государствах и последующий разбойничий отъём ресурсов этих государств в условиях создавшегося хаоса. И эта самая «демократия» столь щедро экспортируется, что того и гляди будет уничтожена цивилизация в целом, и человечество вернётся в архаику.

Андрэ снисходительно улыбнулся.

– Это твой муж вкладывает тебе в головку?

Пренебрежение, прозвучавшее в его тоне, рассердило меня. Я холодно спросила:

– У тебя есть основания подвергать сомнению мою способность думать самостоятельно?

На этот раз и он рассердился. Глядя на него в упор, я некоторое время ждала ответа, но он молчал.