Вторая смена

Это та правда, которую я не хочу знать: почему Зайцев Артем Викторович, тысяча девятьсот семьдесят четвертого года рождения, прописка московская, вероисповедание православное, школьное прозвище Скиф, рост сто восемьдесят семь сантиметров, телосложение плотное, на шее родинка с левой стороны… Почему взрослый, вменяемый и, в принципе, вполне добродушный человек три месяца назад своими руками убивал женщин и мужчин? И детей, в принципе, тоже – Гуньке тогда на вид шестнадцать было.

Мне на вид было двадцать пять, он забирал меня с работы и привозил вот в эту квартиру, дарил катехизисно шипастые букеты роз и поил приторным, похожим на ледяной мармелад, шампанским.

Он караулил в темном углу, он выслеживал и оглушал со спины.

Он носил с собой зажигалку и пропитанную бензином тряпку.

Он целовал меня в макушку и кормил с ладони мягким сыром.

Он подстраховывал девицу, которая чуть не удушила Аньку бусами, а теперь отвозит Аньку по утрам в лицей и покупает ей платья, глянцевые журналы и дурацкие брелоки.

Он стрелял в упор серебряными пулями – только для того, чтобы понять, где и как мы будем воскрешать жертву.

Я называю этого человека «Темчик» и реально каждый вечер жду его домой с работы. Как правило – еще и с ужином наперевес.

«Артем. Почму тебя зовут Скиф? Ты не пхож на кочевника».

«Это марка велика. Такой складной по типу „Камы“. На них все в детстве гоняли, помнишь? У тебя какой был».

«Дореволюционные марки вспомнить не могу. Вроде Руссобалт.

В 1924 у меня был Харьков, птом Пионер, кажется. После войны я на трофейном ездила, названия не помню. А Скиф – это хорошо. Тольк мне на Салюте удобнее было, хотя там сидушка жестче».

«Ух ты! А у тебя красные катафоты были?»

Московское время семнадцать часов сорок одна минута. Темка приедет в восемь. Надо к его приходу заварить чай – черный, без всякой травы. По-мирскому.

«Нет, белые и оранжевые».

Я все-таки ставлю смайл в конце ответа.

Бывают такие яркие сны, про которые забываешь сразу, как тебя разбудят.

Остается лишь солнечное ощущение, теплый след в воспоминаниях, на вкус напоминающий молочную ириску, втихаря схомяченную под одеялом. Именно это я сейчас и чувствую – нежную сладость на языке, чувство свободы во всем остальном организме. Жаль только, что такая красотища длится секунды полторы – до повторного воя телефонной сирены.

– Алло? – сиплю я, вглядываясь в окружающие сумерки. Опять в койке вырубилась.