Это знал только Бог

Пахомов выглядел уставшим, собственно, из Ялты он вернулся тоже усталым, словно не отдыхал вовсе. Жил он один в большой квартире, если не считать домработницы Нюши – простой малограмотной женщины из деревни, в которой у нее никого не осталось. Да и проживала она скорей всего на птичьих правах, у деревенских не имелось даже паспортов, впрочем, ее это не беспокоило, она не раз говорила: «Похоронят и без пачпорта». Пахомову было пятьдесят пять (столько же исполнилось бы и отцу Николая), выделялся он непропорционально большой головой на щуплом теле и непропорционально длинными руками.

– Нюша, принеси водки! – крикнул Пахомов, приглашая Николая в кабинет. Его мрачность бросалась в глаза, мрачность и опустошение, которые свойственны разочаровавшимся и сломавшимся людям. Он тут же признался: – Нечем порадовать тебя. Садись.

Николай уселся на кожаный диван с большими круглыми подлокотниками, Пахомов в кресло.

– Тебя не приняли, потому что ты сидел, – после долгой паузы с нотками негодования, нет, возмущения, сказал Пахомов. – Все, кого выпустили за эти два года, приравниваются к уголовникам.

– Но я не уголовник.

– Об этом ректор ничего не хочет слышать. Политический – звучит для него еще опасней.

– Я даже не политический, – усмехнулся Николай, закуривая.

– Он считает, сидят две категории: уголовники и политические. Горько. Я ничем не могу помочь, я бессилен. Очень горько. Сейчас, когда прожил достаточно много, чтобы осмыслить наш век, прихожу к выводу: моя жизнь прошла в бессилии. Я ничего не значил. И не значу. Меня не посадили, а я всегда ждал этого, каждый день ждал, особенно по ночам. Сколько это ожидание забрало сил, ума, энергии, которые мог потратить на дело! Значит, прожил вхолостую, зря.

– Не надо так говорить, вы работали, много сделали.

– Сделал, но меньше, чем мог. Обидно. А тебе и этого не дадут сделать, ты маргинальный элемент, Николай. И таких, как ты, миллионы… Миллионы способных людей, но им не дадут применить свои способности.

Вера ужасно расстроилась, но только в первый момент, услышав причины, по каким муж не попал в институт. Ночью, лежа с ним в кровати, она гладила его по груди, уговаривая:

– Ничего, и это время пройдет.