Королевская орхидея

Искра подчинилась, хотя ей больше всего хотелось закричать от страха. Она боялась крови, никогда не видела чужих ран и искренне и всеми силами души хотела бы сейчас оказаться как можно дальше от этого места.

Губка была маленькой и темной, а порошок в глиняном горшочке – серебристым. Искра послушно все взяла и, подойдя к Тео, вдруг подумала, что сейчас впервые в жизни дотронется до мужчины. В этом был густой сладкий ужас, и Искра с трудом держала себя в руках, чтобы не лишиться чувств.

– Губку – в порошок, – приказал Тео.

 – И стирайте кровь.

Искра подчинилась.

Губка действовала, как ластик. Когда Искра провела по первому порезу, он тотчас же затянулся, оставив на коже едва заметную полоску шрама. От Тео веяло теплом, легким, едва уловимым запахом сухих трав, и страх, который обнимал Искру все это время, медленно разжал пальцы. Сейчас хозяин Эссенвилля не казался ей страшным – он был просто человеком, нуждавшимся в помощи.

В груди поднималась волна тепла. Искра убирала кровь и чувствовала, как ладони горят от волнения.

Тео сидел не шевелясь, позволяя ей делать свою работу, и Искра вспомнила, как он сказал, что она – не ее сестра.

– Как это получилось? – спросила она, пытаясь отвлечься от странного чувства, которое уверенно наполняло ее грудь.

– Магия всегда причиняет боль, – ответил Тео.

Искра стерла последний шрам и, отложив губку, сказала:

– Все-таки хорошо, что вам досталась я, а не Лили. Вряд ли бы вы привели ее в это место.

Тео усмехнулся и ничего не ответил.

Глава 2

Тео исповедуется

Церковь святой Катрины была единственным храмом на всю округу, и Тео искренне удивился, когда обнаружил, что все скамейки пустуют. Обычно тут всегда кто-то был. Фермеры приходили помолиться об урожае, женщины просили святую, чтобы мужья бросили пить, на паперти сидели нищие… А сегодня, надо же, никого.

Ну и славно. Значит, Эжен свободен.

Тео неторопливо подошел к мраморной чаше со святой водой и, смочив пальцы, дотронулся до лба. Сразу стало легче, словно невидимая рука сделала мир прозрачным и ярким.

Храм был пронизан солнечным светом, в нем было свежо и прохладно, и влажная жара, царившая на улице, не проникала за эти белые высокие стены. Стараясь ступать как можно тише, не нарушая благоговейной тишины, Тео прошел к исповедальне и, усевшись в кабинке, убедился, что Эжен на месте и готов его выслушать.

– Простите меня, святой отец, ибо я грешен.

Его будто бы погладили по голове: не бойся, все хорошо.