Священный Грааль отступников

Что она наделала! Все лицо девочки было залито слезами, и сквозь слезы блестели большие голубые глаза. Она так и плакала с широко открытыми глазами. Касю парализовало, она рванулась было к Олесе, но та отвернулась и долго молчала, дергая изредка плечами. Девушка ждала и, наконец, решилась.

– Олеся, я ничему этому не верю!

– Чему вы не верите? – спросила Олеся, всхлипывая, и вновь повернулась к своей гостье.

– Не верю, что твой отец, Константин Стрельцов, убил твою маму, – как можно тверже произнесла девушка.

Олеся с неожиданной надеждой посмотрела на Касю:

– Вы этому не верите?

– Нет, и не я одна. Игорь тоже этому не верит!

– Тогда вы нам поможете, – сказала, словно постановила, Олеся.

Кася хотела возразить, что ничего от ее уверенности не изменится, что совершенно не в ее силах изменить что-либо в этой истории. Но в глазах Олеси было такое ожидание чуда, что Кася не смогла, не посмела возразить.

– Ты можешь показать картины твоей мамы? – попросила Кася.

– Могу, конечно же, могу, – удивительно лучисто улыбнулась девочка, утирая продолжавшие катиться по щекам слезы, – те, которые она никому не любила показывать и мне запрещала.

– А мне можно показать?

– Думаю, что да, мне кажется, что именно тебя она и имела в виду, – совершенно серьезно ответила Олеся и предложила: – Ты хочешь, чтобы и твой друг на них поглядел?

– Если можно.

– Отчего же нельзя?! Для того они и существуют, чтобы на них особенные люди смотрели, – с неопровержимой логикой заявила Олеся, – мама потому их и рисовала.

– Хорошо, спасибо. – Кася легко прикоснулась к плечу Олеси и позвала Кирилла.

Олеся проводила Касю с Кириллом в застекленную террасу, пристроенную к боковой стене дома. Эта терраса на самом деле оказалась Юлиной мастерской. На центральной стене их внимание сразу привлек необычный триптих. Он был неожиданно огромным, занимал почти всю стену мастерской. И даже беглого взгляда на эти три картины было достаточно, чтобы оценить мастерство художника.

Больше всего поражала центральная часть триптиха, на которой на костре сжигали группу людей. Самое удивительное, что на лицах обреченных не было никакого следа муки, никаких искажавших лица гримас боли – ничего.