Птицелов

Гостиная была обставлена скромно, но со вкусом. Репродукции и гравюры в строгих рамках, пестрые безделушки и веселый коврик на стене придавали ей определенный колорит, а розы, пылающие над столом в хрустальной вазе, дополняли общую картину праздничными красками.

Касаев принялся церемонно и шумно усаживать меня на лучшее место. От меня не укрылось, как он шепотом осведомился у жены:

– Ты позвала Яну?

– Она спит, – еще тише ответила та.

Я сделал вид, что страдаю легкой глухотой.

Наконец все расположились за столом, сервированном умелыми руками. Принимали меня по высшему разряду: хозяйка выставила, очевидно, все лучшее, что имелось в доме.

Касаев тут же легко и естественно вошел в роль тамады. Он совершенно протрезвел, будто и не было четырех рюмок в кафе (или пяти?).

– Прежде чем прозвучит первый тост, – заговорил он своим сочным баритоном, – давайте условимся относительно одного обстоятельства… – Он посмотрел на меня: – Дима, в нашем кругу заведено называть друг друга по именам.

– Конечно, только чуть-чуть.

– Знаю, знаю… Итак, за приятное знакомство!

– И за благополучие этого дома! – добавил я.

– Представь себе, Лариса, наш гость оказался в Питере впервые в жизни, – продолжал Гарик, отставляя пустой бокал.

Она посмотрела на меня так, будто я свалился с Луны.

– А знаете, Дима, я вам даже немножко завидую. Увидеть наш город впервые в жизни в зрелом возрасте – это что-то… – У нее был мелодичный, бархатистый голос, и вообще этот семейный дуэт звучал неплохо.

– Не совсем так, – на всякий случай уточнил я. – В Питере я бывал дважды, но наскоком. Поэтому города практически не знаю.

Некоторое время разговор вращался вокруг красот Северной Пальмиры.

Касаев пил глотками, хотя, похоже, ему не терпелось принять на грудь дозу пооглушительней. А пока, в ожидании удобного случая, он не скупился на комплименты в мой адрес:

– Ларочка, да будет тебе известно, что наш гость – ходячая энциклопедия фольклора.