За гранью грехов

Он не попросит о «глубоком горле», не сегодня. Он сделает хуже.

– Нет. Ты не посмеешь… Роб, не надо, – а у самой сердце в груди заходится от одних лишь воспоминаний об эйфории, которую испытала от таблеток в последний раз.

– Давай, крошка. Тебе станет так хорошо, моя девочка, – Роберт кладет на мой язык крошечную пилюлю, что начинает мгновенно шипеть и разливаться кисловатым вкусом во рту.

Сознание резко мутнеет. Если еще минуту назад я могла бы сопротивляться и хоть как-то противостоять нездоровому натиску мужа, то теперь мышцы наливаются таким теплом и жаром, что мне даже запястья от пола оторвать трудно.

Развратно раздвинув ноги, я призывно выгибаюсь на полу, выгибаясь как кошка, налакавшаяся валерьянки.

Сквозь охваченное чувством эйфории сознание, ощущаю его ладони, разминающие мои ягодицы, бедра. За позвякиванием ремня и щелчком молнии на брюках, следует незатейливая прелюдия – одарив меня еще одним сочным шлепком по заднице, Роберт смазывает головку члена моим соком у входа и мощным толчком проникает внутрь.

– Всегда заводишься от оскорблений, кукла, – с гневным рычанием комментирует он.

Закидывая лодыжки себе на плечи, мужчина начинает грубо вбиваться в мое лишенное сил, тело. Роберт не способен на нежный и чувственный секс, и он часто делает это до крови – ему нравится снова и снова проигрывать и повторять ту ночь, когда он лишил меня девственности. К слову, я почти ничего из нее не помню.

Я знаю, что психотропная таблетка еще не достигла пика своего действия. Внутреннее и внешнее встречаются в кровавой схватке, но предполагаю, что химия окажется сильнее моих душевных терзаний. Где-то глубоко внутри себя, я отчаянно завываю от обиды и унижения. Где-то в параллельной вселенной, я нахожу в себе силы, чтобы вонзить злополучный осколок под его кожу. Но в реальности я царапаю, лишь сильнее царапаю Роберта, в ответ на его ритмичные и болезненные фрикции. Шепчу гадости и проклинаю его, прекрасно осознавая, что его лишь больше заводит, что его «кукла» – на самом деле далеко не кукла, а настоящая бестия, оставляющая на его теле шрамы похлеще, чем те, что весь высший свет Нью-Йорка лицезрел сегодня на моих позвонках.

Толкаясь сильнее, до одури и горлового рычания, он припечатывает мои «саблезубые» руки к полу, и выворачивает меня наизнанку, выбивая из меня крики и стоны, которые слышит весь обслуживающий персонал.

«Только бы Дэниел не услышал.