Полумрак

Лиза жадно затянулась и свесила голову. Расслабилась.

Короткими легкими шагами я дошел до станции, вслушиваясь в кряхтения за моей спиной. Раненые обычно стонали, а не похрипывали при каждом шаге. Я встал на перроне и дождался железного червяка, что вынырнул из тоннеля.

Свободной рукой я отодвинул дверь и полубоком зашел внутрь.

Усадив своего раненного, пьяного товарища на сиденье, сел рядом.

– Я так больше не могу, – говорила она, склонив голову. – Давай по-другому, а то вся еда наружу вылезет…

По-другому, так по-другому.

Лиза, не поднимая головы, достала из кармана пачку, и протянула мне. Я вынул новую папиросу и подкурил от уголька предыдущей, догоревшей. Дым не успевал подняться, его тут же уносил куда-то ветер, что залетал в вагон через всевозможные щели. Сизый дым вензелями вился перед моими глазами, растворяясь над моей головой, поддаваясь потоку.

Девушка недовольно буркнула, и я понял, что ей нужна новая сигарета.

Я поднес свои пальцы к ее губам, и она неаккуратно вцепилась в фильтр. Прикоснулась губами к моей руке. Внутри что-то дрогнуло.

Испытывал ли я такое? Вот прям такое! Или это во мне алкоголь говорит? В этот момент я думал, что это все Лиза. Это все ее странные чары.

Я никогда не встречал такой девушки. Такой, что сначала покажется перед тобой голой, а потом стесняется собственных торчащих ушей. Такой, что курит как паровоз и просит ее носить не на руках, а на плечах, словно раненного бойца.

Я аккуратно достал папиросу и сунул себе в зубы. Лиза не проснулась.

Я сунул правую руку под ее колени, а левый локоть оттопырил так сильно, чтобы ее голова не свисла бесчувственно, как у младенца. Слабая и непослушная голова.

Я поднял девушку и ногой отодвинул дверь остановившегося вагона. Обратно задвинуть не смог, да и хрен с ним – пусть едет с открытой, там все равно накурено, в вагоне этом.

Я прошелся по коридорам и спустился по лестнице до своего тоннеля. И в голове моей заворочались ржавые шестеренки. И диалог родился сам собой.

– Домой ее? – спрашивал я.

– К кому домой? – я же и переспрашивал сам себя.

– Как к кому? К ней! – это точно была моя добрая сторона.

– Там же долбанная собака! Разбудит ведь! – или эта добрая. Я совсем запутался.

– Ну да. Точно.