Трофейная ведьма

– Вероника! И где ты?

– Я иду, скоро буду.

– Тебя только за смертью посылать – и мы будем жить вечно, – бурчала ведьма.

– Я иду!

– Давай, не тащись сонной черепахой, шевели булками.

Я проигнорировала грубость – от Розы и не такое можно услышать. А вообще, обнаглели сестрички. Такое ощущение, что я должна была сесть на метлу и примчаться быстрее ветра.

Ностальгия по полетам набросилась неожиданно, как грабитель из-за угла. Они все еще мне снятся. Полеты наперегонки с подругой и в одиночестве.

До коттеджа мэра идти обычно четверть часа, я же справилась за десять минут. При моем приближении ворота открылись сами – прихвостни Стеллы нетерпеливо ждали, постоянно выглядывая.

На белой двери зловеще темнел искусственный венок из черного терна, увитого стального цвета гадюками. Ходила шутка, что того, кто постучится в дом с нехорошими намерениями, венок-оберег зажалит до смерти.

Не всякая ведьма безбоязненно пустит коллегу к себе. С одной стороны, дома и стены помогают, можно защититься, используя все преимущества, а с другой – и темный презент легче подбросить, когда в родных пенатах проходной двор.

Меня же Первая Мать не боялась ни на йоту, и на то у нее были серьезные причины.

Сколько раз я замирала на пороге дома Волковых, гадая, выйду ли обратно? За последние три года бессчетное количество. Каждое посещение – как прыжок с моста на старой веревке для джампинга, как переход над бездной по рушащемуся мосту…

Сделав глубокий вдох, трижды ударила в дверь массивным кнокером. Черненая бронзовая штуковина своим видом напоминала, в чей дом стучусь, – толстое кольцо торчало из пасти оскалившегося волка.

– Добрый день, Роза, – подчеркнуто вежливо произнесла, когда дверь распахнулась.

– Своей медлительностью ты разозлила Стелу, – услышала брюзгливое в ответ вместо приветствия.

Коренастая брюнетка с седой прядью на левом виске отступила в сторону, пропуская вперед.

Роза, младшая сестра главной ведьмы нашего городка, никогда не улыбалась – по крайней мере я видела обычно только саркастичный оскал. Вечно недовольная, с поджатыми губами, она смотрела на собеседников, как на прокисшее молоко.