Никола Мокрый

Подоткнув подол, утопая колоннообразными босыми ногами в грязи, баба в грязной вышитой рубахе как раз толкала сзади телегу, на коей восседал ее муж.

Построенный на бойком месте – в самой середине главнейшей киевской дороги, соединявшей царский, аристократический, лаврский Верхний город Печерск с Нижним городом, базарным, портовым, ярмарочным, мастеровым Подолом, – Театр окружали нынче лишь несколько частных домов, у одного из которых безмятежно спали три умиротворенные свинки. А справа, на будущей Крещатицкой улице, зеленели деревья обширных помещичьих усадеб, хозяева коих пристрелили бы, верно, любого, объявившего им, что вскоре на месте их тихих обширных загородных садов и тенистых беседок в безлюдной Крещатой долине проляжет «улица 100 магазинов».

– Ну и рвет меня. Ну и рвет… – сказал бледно-желтый, как днепровский песок, молодой человек в рединготе а-ля шевальер. На лбу его густо выступил пот, глаза были бездонными от глубокого и необъятного страха. – Как, говоришь, называется эта дурь?

– Акшад.

– Это бомба! Я хоть вернусь? Я не вижу реальности… Ты тут? Или ты тоже глюк?

– Тут я. – Даша Чуб нетерпеливо поправила лиф модного в 1823 году клетчатого платья с поясочком под грудью, расправила перчатки с серебряными кнопочками, стерла с одной из них местную «болотную» грязь и по-хозяйски взяла кавалера под руку. – Все. Идем… Я тебе говорила, лучший способ вернуться в реал – совершить какое-то законченное действие. Например, досмотреть спектакль до конца.

– Спектакль? Мы ж уже все пропустили…

– Какое там! – присвистнула Чуб. – Это ж украинская драма. Спорим, они до сих пор прощаются там навсегда…

* * *

– Вот так я его и развела. – Даша придвинула к себе тарелку оладушек с таким сияющим видом, будто получила заслуженную награду от правительства. – Все по твоему рецепту, Катя, как ты говорила… Сунула ему в рот аскорбинку, сказала, что это бомбовый новый наркотик. Не продается нигде, есть у одной меня… А потом потащила мальчика в Прошлое.

Расположенный на открытой террасе ресторан был полупуст, да и столик трех Киевиц не случайно стоял в отдалении от прочих. Впрочем, Чуб говорила без стеснения не по этой причине, а потому что забывала стесняться везде и всегда:

– И кстати, прикольная опера. Мне про нее еще в Глиэра рассказывали…

– Ты в своем уме? – Екатерина Михайловна Дображанская со стуком отложила вилку и нож. – Открывать людям правду – Великий запрет.