Бесы с Владимирской горки

И, испугавшись, что при падении вниз, на асфальт Петровской аллеи – металлические, большие и малые, замочки пробьют крыши проезжающих машин или головы проходящих мимо людей, Маша поспешно прочитала обратное заклинание. Проверила на прочность ближайший замок, успокоилась…

И опять загрустила. И снова попыталась дать имя нахлынувшей грусти.

Он появился в ранних и синих сумерках – или из них?

Словно синие зимние сумерки у нее на глазах обрели очертания человеческой фигуры – столь же темной, столь же неверной.

Иллюзорной.

Высокая темная фигура Мира Красавицкого проявилась рядом с еще не загоревшимся фонарем, у начала моста.

Он двинулся к ней…

Она обрадовалась, улыбнулась ему.

– Привет. О чем грустишь? – спросил Мир.

– Без причины.

– Ты забыла, что я могу считать твои чувства? – его голос показался ей непривычным и странным. – Ты стоишь тут, на мосту Влюбленных, и думаешь, что мы с тобой тоже могли бы пожениться, стать семьей, жить вместе. И ты бы чистила нам картошку на ужин и заваривала чай из трав… если бы я только согласился стать человеком!

– Ты сейчас сказал это – не я, – заметила Маша.

 – Я даже не думала ни о чем подобном. Может, лишь чувствовала, и не могла подобрать слова…

– Я подобрал их.

– Странно. Ты словно хочешь поссориться, – удивилась она. – Это совсем не похоже на тебя, Мирослав.

Он промолчал.

– Мы ведь все уже проговорили сто раз, – примирительно сказала она. – У меня есть сила, я могу воскресить тебя из мертвых, но ты не хочешь. Не хочешь быть живым человеком.

Хочешь остаться призраком. Твое право! Мы закрыли вопрос. И мне неприятно, что ты пытаешься читать мои чувства… Эти чувства – мои!

– А кабы я был человеком – ты могла бы скрывать от меня свои чувства, – с неожиданной злостью сказал Мирослав. – Я был бы слабым и жалким. Это я сидел бы дома и чистил картошку, и ждал, когда ты вернешься с задания по очередному спасению Города и целого мира.

– Зачем ты завел сейчас этот нелепый разговор? – недоуменно спросила Маша.

Этот спор о несовершенствах человеческой природы продолжался меж ними слишком давно, успел наскучить и им самим, и всем окружающим – и был официально признан тупиковым, бессмысленным. – Я ведь больше ни о чем не прошу.

– Но ты мечтаешь об этом. Знаешь, почему холод вызывает у тебя необъяснимую грусть? В глубине души ты мечтаешь о тепле – человеческом. О теплых носках, которые мне не нужно вязать… я ведь не мерзну! О детях, которых от меня невозможно рожать.