Трущобы Петербурга

По временам мужчины куда-то уходили на долгое или короткое время и потом возвращались, нагруженные закусками. Но если появлялось какое-нибудь постороннее лицо, будь то хоть дворник, то картина сразу менялась. Все тут казалось степенно и ладно, и выпивка куда-то исчезала, более пьяные прятались в спальне, только Олимпиада встречала пришедшего со своей обычной приветливой улыбкой на помятом, но все еще красивом лице.

При входе Марии водворился тот же порядок: все было чисто убрано, подметено, вымыто, и только из дальней комнаты слышался мужской разговор.

– А я думала, что тебя барыня не отпустит! – приветствовала Олимпиада дворничиху.

– Я заходила к ним, а оне меня сюда прогнали, – улыбнулась Марья.

– Ну, зайди, зайди. Глаженья у меня сегодня страсть! Одной не справиться.

Обе вошли в чисто убранную кухню, в которой топилась плита, но никаких признаков предстоящего глаженья какого-то белья не было. Зато на плите что-то кипело, шипело, и жарилось, и бурлило.

– Дров-то не маловато у вас? – спросила Марья.

– Хватит. Присядь-ка к столу, сейчас будем кофе пить. Сливки у меня чудные. Не хочешь ли вишневочки рюмочку, хочешь?

– Ой, что вы, барыня, я вовсе ничего не пью.

– Так-таки ничего?

– Мы деревенские и этим баловством не занимаемся.

– Неужели у вас в деревне все так невинны от рождения? – засмеялась Олимпиада.

– Мужики у нас пьют, это правда, а бабы этим не занимаются, – сказала Марья.

Хозяйка принесла две большие чайные чашки, сахар и сдобных булок и затем, взяв с плиты медный кофейник, начала наливать кофе.

– Какая ты счастливая, – сказала внезапно Олимпиада, взглянув на пышущее здоровьем лицо красавицы-дворничихи.

– Чем же-с?

– Да всем, у тебя прекрасный муж, который тебя любит. В деревне хозяйство, и правда, зачем ты сюда приехала? Здесь столько всевозможного соблазна и всякой мерзости, а у вас там благодать, такая тишина и покой.

Обе женщины вздохнули сразу. Одна потому, что с ранней молодости лишилась любимого мужа и навсегда испортила свою жизнь, другая – вспомнив свое родное село, Подозерье, бабушку Иринью и даже собаку Михрютку.

– Ах, как не хотела я ехать в этот Питер, – сказала Марья, – но Иван меня насильно потащил.

Послышались твердые мужские шаги, и на пороге показался Ланцов. Он был одет в приличный пиджачный костюм, пенсне на носу придавало ему франтоватый вид.

– Вот куда перешла пить кофе, а о нас и забыла, – сказал он Олимпиаде, делая вид, что не замечает Марьи.