Академия Весны

Они тратят драгоценные мгновения на гнетущее молчание, от которого глаза щиплет, будто на роговицу попала соляная кислота.

– Не выходи в комендантский час, – наконец нарушает тишину голос отца.

Он не поднимает глаз от своих худых костлявых пальцев, унизанных перстнями-артефактами.

– После десяти чтобы и духу твоего не было за порогом… Брайт! Я серьезно!

Он качает головой и смотрит сначала в окно на Академию, которая высится в конце длинной аллеи, потом на дочь. Брайт кажется, что папа постарел на два десятка лет, поседел, похудел и стал таким маленьким, хрупким, что хочется его спрятать и не выпускать в этот большой страшный мир.

– Я знаю, что этой ночью ты выходила. Тебя не было дома почти два часа, а потом ты вернулась не на своих двоих… – Он отчитывает, а она готова плакать от боли, потому что это может оказаться последним разом, когда звучит его сухой суровый голос. – Не нарывайся, – шепчет он.

Его подбородок дрожит.

– Будь осторожна, не злись лишний раз и… ради святых, не пой. Не говори на своем языке. Почаще носи очки, уж лучше не привлекать к себе внимание по крайней мере этим.

Она закатывает глаза и усмехается. Ни в Дорне, ни в Аркаиме никого цвет глаз не смущал, и только в Траминере расизм – это часть культурного кода.

– Подружись с кем?нибудь, тебе нужна компания… Слушай преподавателей.

– И ты не нарывайся. – Ее голос под стать ему звенит от эмоций, будто колокольчик.

– Я постараюсь, Би. Если что, беги. – Он тянется к дочери, чтобы обнять, но водитель бьет по крыше машины, и оба пассажира дергаются. – Ты знаешь как… Но только если получишь от меня сигнал. Пожалуйста! Потерпи. Тут… безопаснее, чем ты думаешь. Обещаю! Тут много таких… похожих на тебя.

Снова стук по крыше. Брайт морщится. Она не намерена подчиняться чертовым траминерцам, это было решено еще неделю назад, так что не позволяет отцу отпрянуть и сама утыкается носом в его грудь.

Доктор Масон тут же становится мягким, уютным. Страх делает его расчетливым параноиком, а любовь – рассеянным и нежным. Сейчас он боится. Но не обнять на прощание дочь – все равно что лишиться частички себя навсегда.

– Мы скоро будем свободны, – шепчет он. – Обещаю, Би…

– Я тебе верю, па. Береги себя, пожалуйста.