Послезавтра летом

Но то ли сосуд – тоненькая Маша Петрова – оказался слишком маленьким, то ли водки было больше, чем воли – ноги отказались стоять. Маша плюхнулась на траву – наплевать! После сегодняшней «зелёной» джинсы автоматом переходят в разряд огородных – не отстираешь – и заревела. Всё плыло.

– Народ! За выпускной! – далеко-далеко, как из прошлой жизни, завопили на поляне.

– За одиннадцатый «А»! За лучший класс в мире! – бодро подхватили пьяные голоса вчерашних одноклассников.

– Ты, Шурик, главное – курить мне не давай, – послышался кокетливый голос.

– Угу.

На высокий берег по тропинке поднимались двое.

– А то я если выпила, да ещё покурю – дурная становлюсь, большой и чистой любви сразу хочется, – елейно захихикали, – да ты и сам знаешь.

– Угу.

Из тумана молочной реки, размахивая не прикуренной сигаретой, выплыла Катюха Горячёва. Пышная, в объемной белой блузке, как аппетитный шарик мороженого. Шурик Чушков подталкивал её в горку, то и дело прихватывая за мощный зад, обтянутый лосинами.

– Петрова, а это ты орала-то? А чего это ты, а?

– Мало ли чего орала, не твоё дело, смотри – теперь плачет, – сердобольная Катюха присела рядом на корточки, – Машенька, солнце, кто обидел нашу артисточку? Какая сволочь посмела тронуть нашу малышеньку?

Катюха обхватила Машино зареванное личико с двух сторон и большими пальцами вытирала слезы с щек.

– Я не хочу… Не хочу… – захлебывалась Маша, в блин белого Катюхиного лица.

– Машуля, – ворковал блин, – ты только скажи! Шурик пойдет, найдет того козла и набьёт ему мордочку.

Чушков схватился за штаны, отпрыгнул в сторону и завозился с молнией.

– Можешь не отворачиваться, я не смотрю, – хохотнула Катюха.

Фокус никак не наводился. Непропечённый блин качался из стороны в сторону, превращаясь то в полную луну, то в доброжелательное лицо бурятской девушки, с черными щелками глаз и красным шевелящимся кружком рта.

Всё плыло.

Маша обняла мягкую теплую Катюху и завыла:

– Не хочу-у-у…

Шурик справился со штанами и растеряно отгонял от девчонок комаров:

– Кать, она опять, да?

– Так, Александр, – Катюхин голос зазвучал абсолютно трезво и решительно, – давай, дуй на поляну, за Мизгирёвым. Пусть забирает любовь своей жизни. Похоже, она опять за старое.