Послезавтра летом

– Бесплатная психотерапия, – так она объясняла себе, ставшие регулярными, беззвучные исповеди перед иконой «Нечаянная радость». Событие за событием, год за годом Наташа выворачивала перед ней свою жизнь, надеясь сама разобраться, понять, осмыслить. А Богоматерь слушала. Не отвечала. Пожалуй, это было самое ценное: не осуждала, не советовала, не завидовала и не сочувствовала. Просто дарила каплю нечаянной радости каждую встречу – как таблетку антидепрессанта мгновенного действия. Но после одной пилюли требовалось еще.

И Наташа снова шла в храм.

– Наташенька, а ты какими судьбами здесь? – Коля Лаврентьев прислонил лопату, которой разгребал кладбищенские дорожки, к металлической ограде прошлогодней могилы. Здесь была похоронена учительница истории из их школы. Калитку и ограду Коля сам сваривал прошлым летом. И ставил сам: надежно, добротно, так повернул калитку, чтобы даже зимой можно было навестить усопшую. И родственники пользовались преимуществом крайнего расположения могилки – приходили.

Наташа не сразу сообразила, что к ней обращается живой человек – теплый и говорящий – так была погружена в созерцание собственного трупа, нервно раскачивающегося на березе.

– Помолиться пришла? Ребёночка попросить? Давно пора, – Коля стянул брезентовые рукавицы и поднял упавший на снег Наташин платок, – с Богом-то оно надёжней.

– Не умею я молиться, Коленька, разговариваю просто, – она забрала платок и поплотнее укутала шею, – ветрено.

– Ну, у каждого свой путь к Господу. И шажочки у всех разные. А то, – пойдем ко мне, чайку попьем, побеседуем? У меня в мастерской тепло, варенье из яблочек.

– Домой пойду. Наговорилась, – Наташа кивнула в сторону храма.

– Как знаешь, как знаешь, Наташенька, – Коля подхватил лопату, – до калитки провожу тебя и греться пойду.

Они молча шли по березовому коридору, между могил давно и недавно умерших людей. И это было Наташе так странно: сколько раз за последнее время она по пути в церковь побывала здесь? Десять? Двадцать – если считать путь туда и обратно? Может и больше. И неизменно неподвижность церковного кладбища заставляла Наташу чувствовать себя особенно живой. Где-то на уровне биологических инстинктов шевелилось эгоистичное удовлетворение: «Я жива.