Раб Петров

Ещё убегая от купца, Андрюс потерял связанные Ядвигой рукавицы – однако левой руке было тепло, точно в изумруде горел скрытый, но сильный огонь. А вот тело понемногу утрачивало чувствительность: он уже не мог пошевелить пальцами ног и чувствовал, как холод сковывает колени, ползёт всё выше и выше… Андрюс покосился на изумруд – проклятье, даже быстрой смерти ему не положено: колдовской камень будет потихоньку согревать его и лишь продлит мучения!

Его охватила ненависть к ведьмину дару – ведь все несчастья, свалившиеся на их семью, всё-всё – из-за проклятой Агне с её изумрудом! Андрюс попытался снять перстень и отшвырнуть подальше – и не смог.

– Ну за что мне всё это? – вслух простонал Андрюс. – Что ей было от меня надо?

Ответа на вопрос он не дождался, однако его вдруг осенило: что, если изумруд сможет на этот раз спасти ему жизнь? Андрюс с трудом поднялся, морщась от боли в одеревеневших ногах. Он начал разгребать снег и торопливо набрал немного тоненьких веток, сосновых шишек, коры.

Получилось! От слетевшей зелёной искры кучка хвороста вспыхнула и загорелась странным голубовато-зелёным огнём. На снегу заиграли изумрудные отсветы; Андрюс поднёс руки к костерку – пламя грело.

Он бездумно следил, как огонёк скользит по собранному им хворосту; усталость мешала пошевелиться и набрать ещё немного веток, хотя это стоило сделать… Приглядевшись, он с изумлением заметил, что пламя, хотя и горело, но не пожирало хворост, как это делает обычный огонь, оставляя после себя лишь кучку пепла.

А может быть, он смог бы зажечь костёр и совсем без хвороста? Или с помощью одной веточки? Но любопытство тут же уступило место прежней усталости и отчаянию. Ну, зажёг он огонь – значит, сможет пережить ночь, а дальше?

Андрюс прислонился к стволу берёзы, ему было тепло, но сон не шёл.

Андрюс содрогнулся и едва не вскочил – напротив него у костра притулилась одинокая, еле различимая в сумерках фигура. Это точно не был человек, скорее призрак: лицо снежно-белое, восковые руки, босые ноги, почти невидимые на снегу. Всё одеяние составляла длинная холщовая рубаха с неясной вышивкой.