Обезглавленное древо. Книга третья. Тайны ратоборца

Его трясли, хлопали по спине, жали руку и снова трясли и хлопали. Он шипел от боли в боку, но старательно хохотал, хлопал по спинам в ответ, отпускал шутки и отвечал на них. Потом сгреб обеими руками ближайших девчонок и так притиснул к себе, что они заверещали.

– Ага, попались!

Девицы буквально повисли на Сильване.

– Полегче, полегче, – в который раз произнес Роберт за его спиной, – он же ранен.

– Ой, Робби, не нуди, – отмахнулся Сильван, – сегодня мой день, девочки! Будем праздновать! Угощаю любого, кто расскажет, как я сегодня смотрелся в Круге! Без исключений! За лучшую историю даю десять пластов!

Вокруг одобрительно заревели, и толпа потащила Сильвана с площади.

Стояла поздняя осень, и каждый день был свежим, как ледяное яблоко в саду на рассвете. Деревья почти совсем облетели, рябина на голых ветках даже на вид казалась горькой.

Сильван любил осень, потому что солнце вставало поздно и добиралось до его постели чуть ли не к полудню.

Но едва скинул ноги с постели, как тут же со стоном стиснул голову руками. Череп словно наполнили до краев жидким свинцом. При малейшем наклоне головы свинец давил на глаза и лоб и грозил перелиться через край.

Сильван отнял одну руку и нащупал на столике у кровати бокал с капустным рассолом. Осушил его, хотя желудок яростно противился этому вливанию. Через несколько минут он мог двигать глазами, не опасаясь, что те вытекут из глазниц.

Дверь с треском распахнулась, и на пороге появилась маленькая женщина в синем с золотом платье, таком пышном, что выглядела как девочка, нацепившая без спросу наряд матери. Шпильки с разноцветными кусочками пласта украшали её темные волосы, убранные в высокую прическу.

– Деточка моя! – воскликнула она так пронзительно, что Сильван охнул и сморщился. – Уже проснулся, сладкий?

Не дожидаясь ответа, она влетела в комнату и начала одну за другой задергивать бархатные шторы. В свои сорок пять Линда Матье отличалась напором и энергичностью муравья, который тащит дохлую гусеницу. И Сильван оказывался этой гусеницей чаще других, даже когда не мучился от похмелья.