Сторож брату своему

Мужеложство халифа – грязь и опасные рифы,

Но продажность Фадла в делах – наихудший порок!

Один мужеложец другого трясет, и лишь в этом —

Разница между двумя содомитами!

Уууууу! – верещали на тысячу голосов джинны.

Но оба мужчины, скрываясь, друг друга лелеют,

Не развлекаясь перед глазами чужими.

С евнухом связь у Амина, в него он ныряет,

Его ж самого два осла постоянно имеют —

Вот что на свете, представьте, открыто бывает!

Ууууу, йаааа! – бесновались коты.

Господь справедливый, возьми их к себе поскорее!

Ты накажи их огнем очищающим ада,

Чтоб судьба Фадла была для потомков примером,

И на мостах через Тиджр раскидай эту падаль:

Лишь укрепляет возмездие правую веру![7 - Эти стихи действительно декламировали на багдадских рынках во времена царствования исторического халифа аль-Амина.

Имени автора, к сожалению, история не сохранила, а русский перевод цитируется по книге Кеннеди «Двор халифов».]

Даааа!! – грянула последняя кошачья здравица – и джинны бросились врассыпную.

Занимающийся над Фейсалой день был базарным. Имруулькайс, восторженно созерцавший роскошные желто-малиновые перья рассветных облаков, знал: к вечеру весь город узнает страшные новости, а его стишок будут распевать все – и горожане, и возвращающиеся в долину феллахи с опустевшими тележками.

А еще через пару недель его беспощадные бейты зазвенят там, куда он и метил, – в столице, у ворот Баб-аз-Захаба, посреди растянутой канители на рынке прядильщиков, да и на всех других столичных рынках тоже.

А потом – и в самом халифском дворце. Там как раз проживал его племянник…

* * *

Фархад, приложив ладонь ко лбу, проводил взглядом свистнувшую в рассветном небе тень.

– Что это, господин?

Садун чуть пригубил вина и посмотрел на город – красивый вид, слуги не врали. Жизнь на высоте, в башне, имеет свои преимущества… хотя ноги ныли после каждого марша бесконечных ступенек.

Пригубив еще, сабеец ответил:

– Какая-то тварь с гор или из долины.

Теперь в Фейсале их будет много. Я бы сказал – не протолкнуться от них будет в городе. Хорошо, что мы уезжаем.

– А мы уезжаем? – улыбнулся юноша и подлил хозяину еще вина.

– Да, дитя мое. Здесь у нас осталось лишь одно дело.

И Садун развернул платок.

На ярком фиолетовом шелке лежала кукла – в золотом халате и золотой чалме халифа. Фархад улыбнулся, узнав творение своих рук – он сам сшил тряпичное тельце, приметал круглую голову и колбаски ручек-ножек.