Сторож брату своему

Аль-Амин обернулся к бедуину:

– А ты что думаешь, о Абу аль-Хайджа?

Тот выпятил грудь:

– О повелитель! Мы защищаем границы халифата от неверных сумеречников из Лаона! Аль-самийа – хорошие воины, но мы, таглиб, не раз наносили им поражение и ставили на колени, словно верблюдов! Зачем тебе воин из племени тех, кого мои храбрецы приводили в свой стан с веревкой на шее? Неужто мы, потомки тех, кто сражался рядом с Али – да благословит его Всевышний! – утратили твое доверие и твою милость? Приказывай – и мы сокрушим врага без помощи неверного язычника!

Аль-Амин лишь вздохнул.

Он мог бы сказать – что ж ты еще не привел мне на веревке шейха карматов? Но хадис – он не помнил какой – гласил: воздерживайся от пустословия, и Всевышний воздаст тебе в День суда.

Иса ибн Махан, не дожидаясь вопроса, склонился до земли в поклоне:

– О повелитель! Мы ждем твоего высочайшего слова и решения!

Аль-Амин обвел глазами собрание. Все, кроме брата, прятали глаза.

Мухаммад обреченно вздохнул:

– Ну что ж, я все понял.

Раз больше никто не в состоянии взвалить на себя эту ношу, это сделаю я. Я отправлюсь в страну джиннов, в Скалы Мухсина, чтобы отыскать и разбудить это… существо.

Присутствующие переглянулись и горестно кивнули. Воистину, лишь эмиру верующих под силу выйти в этот поход и вернуться из него победителем, ибо он есть хранитель аш-Шарийа перед лицом Всевышнего.

А аль-Амин про себя подумал: «И пусть Всевышний сделает так, чтобы вы, гиены и порождения гиен, перестали, наконец, грызться между собой и принялись грызться с этим Тариком – и оставили бы меня, наконец, в покое».

Ну а кроме того, наступало, наконец, время завтрака – и это служило ему единственным утешением.

* * *

Дом в квартале аль-Шаркия, ночь

Занавес отвели в сторону – ножнами джамбии. За тяжелой тканью обнаружился миловидный юноша в простом сером тюрбане и непримечательном халате.

Садун выхватил из-под войлочного ковра нож. Некоторое время они с незнакомцем молча смотрели друг на друга.

Легко шагнув через порог, юноша заткнул кинжал за кушак и белозубо усмехнулся:

– Что молчишь, глупый старик? Вели-ка принести нам чаю!

Садун ибн Айяш ахнул и простерся в почтительном поклоне:

– Госпожа!.. Живи десять тысяч лет!

Мараджил – а это, конечно же, была она – опустилась на ковер перед хозяином дома и махнула рабыне – заходи, мол. Невольница, как и госпожа, переоделась в мужское платье – тоже скромное и невзрачное.