И тысячу лет спустя. Ладога

– Говорят, ты сказал Ефанде, что видел девчонку, вот и пришли по твою душу! Не гневи богов! Отдай ее! Иначе они всех нас перережут! Забыл, что было прошлой весной? Мало тебе было?

– Тише ты, Алинка! – рявкнул Олег. – Я же сказал, он не тронет меня. А значит, не тронет и моих людей. Я слишком высокую цену заплатил за нашу свободу!

– Да этот варяг только и ждет повода, чтобы перерезать нас всех! Прошу тебя, открой глаза!

– Ефанда сказала, он в Новгороде, – противился Олег. – Поехал на переговоры. Это значит, все воины сейчас с ним, а те, что остались – слабы.

– Так, возвращается… – вздохнула Алинка, потерявшая силы спорить с Олегом. – Сегодня-завтра возвращается, потому и надо бы ее вернуть…

Его лицо помрачнело. Брови сдвинулись.

– А что если… она и впрямь… Лада? И боги нас проверяют? Проверяют, не предали ли мы их, променяв на варяжских?

Алинка и не знала, что ответить. Что-то было в его словах. Олег приказал Алинке следить за гостьей, а сам вышел из избы, чтобы встретить всадников, прибывших из крепости за рабыней.

Мирослава приходила в себя медленно. Последний раз она так чувствовала себя в тот день, когда отходила от наркоза в больнице. Тело было неподвластно ей. От малейшего движения голова шла кругом. Она чувствовала, как долгое время над ней стояла женщина, жгла какие-то травы и говорила сама с собой шепотом, возможно, молилась или читала заговоры. Спустя час Мира осталась совсем одна в полной темноте.

Мирослава нащупала Бруни. Он послушно лежал в ее ногах, согревая их в мартовский холод. Она с трудом слезла с лавки, взяла тулуп, что получила в обмен от девушки, и выскользнула из избы, держа Бруни за ошейник. Во дворе стояла гробовая тишина. В окнах некоторых жилищ был свет: видимо, жгли лучины. Во дворе никого. Хороший шанс, чтобы сбежать. Пришлось дать глазам привыкнуть к кромешной тьме, чтобы хоть что-то разглядеть.

– Ну и техника безопасности…

Мирослава уже подходила к воротам, ведущим из деревушки, как вдруг Бруни чего-то испугался и громко завыл. В соседней избе послышались шаги.

– Бруни! – заругалась Мирослава, пытаясь открыть засов дрожащими руками.

Щелчок. Свобода.

– Бежим, малыш!

До реки оставалось метров сто.