Утро очередного дня

Видите, – указала она на мою ногу, – кровь идет, а боли она не чувствует, возможно…

Я закатила глаза, стараясь не вслушиваться в ее речь. Конечно, она все верно говорит, и пусть дети знают это, мало ли что может в жизни пригодится. Но быть, своего рода, скелетом, на котором все объясняют и показывают неприятно. Кстати, а куда девается ее красноречие, когда я что-то у нее спрашиваю?

– А теперь, Брина, расскажи, что произошло, – обратилась она к девочке, которая первая меня обнаружила.

Брина потупила взор, всхлипнула и невнятно забормотала.

– Я… охотилась… я не хотела… было скучно… убежала.

– Прекрати хныкать, – оборвала ее Титарини, – я не из интереса спрашиваю, а чтобы предотвратить последствия. Побег от учителя обсудим после.

Девочка глубоко вздохнула. Смахнула с лица слезы (хотя, я не заметила ни капли) и абсолютно ровным голосом начала рассказ:

– Я услышала хруст веток и шуршание, спряталась в кусты, чтобы не спугнуть. Думала, может, живность какая, осмотрелась, но никого не увидела.

– Я что похожа на белку? – возмутилась я.

Титарини нахмурилась, осмотрела меня и кивнула на мою обувь.

– Ты нет, а они напоминают.

Я посмотрела на свои сапожки. Не любила никогда коричневый цвет, взяла их только за неимением альтернативы. В следующий раз лучше босиком буду ходить. Хорошо хоть погода хорошая и я шорты надела, а не штаны – пришлось бы их выбрасывать.

– Я не ранена, – повторила я.

– У тебя просто…

– Нога целая! – перебила я ее. – Сама посмотри.

– Ну, где целая? – возмутилась Тита. – Ты в крови вся. Сейчас в дом тебя отнесем.

– Да я…

– Молчи, – шикнула она, – не мешай.

Я фыркнула и мысленно махнула рукой. Хочется – несите, ни слова не скажу больше. И с места не сдвинусь, даже если меня соизволят выпустить из тумана. Интересно, как она меня тащить собралась.

Представив, как меня несут маленькие девочки, я забыла про обиду и подала голос:

– Я сама могу идти.

– Без целителя ты не должна двигаться, – отвергла Тита мое предложение, – ты потеряла много крови.

– Ни капли, – возразила я, – выпусти меня и сама увидишь.

Проблема состояла в том, что в тумане нельзя было рассмотреть ничего. И зрелище было не для слабонервных. Смотрелось это так: окровавленная нога, по которой сочится нечто алое.