Пожирающая Серость

Когда-то дом окружал сад, сейчас безнадежно заброшенный. Вайолет прошла по подъездной дорожке и поднялась на крыльцо по мшистым ступенькам.

– Удивительно, что он до сих пор стоит, – сказала Джунипер. – Дом очень ветхий.

– Он идеален. – Вайолет любовалась самым настоящим латунным дверным молотком.

Но ее восторг слегка уменьшился при мысли, как это место понравилось бы Роузи. Именно в такой дом они и мечтали переехать. Скрипучее старое поместье, где Роузи смогла бы рисовать фрески на стенах, а Вайолет – целый день играть на пианино; соседские дети считали бы их ведьмами.

Вайолет попыталась отмахнуться от размышлений и постучала молотком по двери. Но они никуда не делись, а остались тонкой пленкой на коже, оборачивающей тело в кокон, как это обычно случалось с горем.

Дверь распахнула женщина на голову ниже Вайолет, с курчавыми волосами, в платье из багровой пряжи. Это была безумная зеркальная версия Джунипер, седину которой не тронула краска, а ступни остались босыми; никаких туфель на каблуках.

– Дарья, – приветствовала Джунипер. – Это мы.

Тетя Дарья склонила голову:

– Адвокатам вход воспрещен.

Будучи такой крошечной, она захлопнула дверь со впечатляющей силой. Вайолет изумленно отпрянула. Когда мама сказала, что Дарья больна, она представляла человека немощного, прикованного к постели. Но не это.

– Дарья! – Джунипер тщетно задергала за дверную ручку. – Это не смешно. Открой дверь!

– Она в порядке? – тихо спросила Вайолет, глядя на кусочек красной пряжи, зацепившейся за дверные петли.

Дарья не узнала даже собственную сестру. Джунипер обернулась, продолжая дергать за дверную ручку. Из ее пучка выбилась прядка и завитком упала на лоб.

– Вовсе нет. – Ее голос стал резким, напряженным. – У нее ранняя стадия слабоумия. Врачи хотели отправить ее в дом престарелых. Поэтому мы здесь.

Серебряная роза, прижатая к запястью Вайолет, такая прохладная и тяжелая на участившемся пульсе.

– И ты не посчитала нужным рассказать об этом раньше?

Джунипер нахмурилась:

– Я же говорила, что она больна.

То же смутное недоумение появлялось на лице матери на похоронах Роузи. Джунипер справилась со всем с осторожной, отрепетированной легкостью; она выбрала гроб во время обеденного перерыва и отказалась брать отпуск даже на день. На протяжении службы она сидела с обмякшим от вежливого безразличия лицом, и это выражение никуда не исчезло, даже когда они подошли к могиле.