Сестренка

С крабовой фабрики дуло тошнотворным рыбным ветром, и я кашляла. Снег громко хрустел под ногами. Казалось, что все, кто сейчас зажгли свет в своих пятиэтажках, или сидят пьют чай, или смотрят телевизор, или моют посуду, или стелют постели – все они слышат мой кашель и скрип снега, и они знают, куда я иду и с кем я иду. Мне было стыдно.

* * *

– Мы родили тебе сестренку!

Я назвала ее Амалией. Она родилась в апреле – неожиданно теплом, гулком, шумном. Но радоваться хорошей погоде было рано – я знала, что здесь природа не делает подарков, а только выдает кредиты.

В четырехлетнем Юрином мире, конечно, не было места никаким сестренкам. И когда ее принесли домой, он лишь на секунду взглянул на атласный комок, который все вокруг называли его сестренкой, и помчался смотреть «Черепашек Ниндзя». Телевизор он сделал погромче.

– Ты бы еще Аномалия ее назвала! – заявил мне Костя. – С ума сошла? Вот поклонница-то всего нерусского! Имена у детей должны быть созвучными. Мою дочь будут звать только Юля.

И когда моя Амалия превратилась в его Юлю, вся та негромкая, робкая радость, что пришла на смену роддомовским слезам («Не смогла сама родить! Какая ты после этого мать!»), мгновенно улетучилась.

…К вечеру Юра все же осознал, что что-то переменилось в нашей жизни, и спросил:

– Ты родила мне сестренку?

– Да, Юрик.

– Зачем?

– А зачем рожают людей? – растерялась я. – Чтобы они были…

Юра смотрел куда-то сквозь меня.

* * *

– Знаешь, дорогая, похоже, поздний дебют шизофрении, – резюмировал Исхаков, полтора часа экзаменовавший моего мужа в закрытой комнате.

– Валик, да какая шизофрения?!

– Я тоже себе говорю «да какая шизофрения?!» – развел руками Исхаков. – Потому что в таком возрасте шизофрения если и дебютирует, то у женщин. Костин случай – редкий, но и такое бывает.

Я порывалась рассказать ему, что недавно из нашего семейного шкафа вывалился, скрежеща, огромный скелет, и, возможно, именно это запустило безумие Кости. И тогда о какой шизофрении он мне тут талдычит?!

Но я молчала – уж слишком чудовищной была эта тайна.

Исхаков поел серых щей, допил пустую на треть бутылки водки («Тебе лучше не держать теперь алкоголь дома») и пошел к выходу, спешно выписав рецепт на какие-то два препарата. В дверях остановился и поводил перед моим лицом сомкнутыми указательным и большим пальцами.

– Я. Ничего. Никому. Не скажу, – выделяя каждое слово, пообещал он.

Я залезла в Костин бумажник и протянула Исхакову пять тысяч.