Отираю лицо свое от следов реальности

Иоланда стояла, прямая, недвижная, будто статуя, вцепившись руками в борт, и смотрела в даль моря, стальную, остро взрезавшую край неба, подобно клинку. Ветер не шевелил ее длинную, перевитую серебристой нитью косу – слишком тяжела. Но вот подол легкого платья то и дело вздымал. И Уилан заметил, что ноги Иоланды стерты в кровь неудобными туфлями.

Значит, все-таки она не фея, подумал воин, но в то же время почувствовал, что не может не восхититься королевной.

– Вы смотрите на меня? – Она выпрямилась, убрала руки с края палубы.

– Почему? – Он отвел глаза, когда она его окликнула, но тотчас снова обратил взгляд на Иоланду. – Я Вас оскорбляю?

Королевна задумалась на мгновение, соображая, действительно ли это так. Воин успел улыбнуться, пока она раздумывала: миг, да еще миг, столько понадобится времени, чтобы бросить на пол два лепестка розы.

– Нет.

Она спросила, как его зовут. Ее имя он знал.

539

Долгое путешествие сделало свое дело.

Будь это баллада или легенда, они бы искали пути побега. Они бы считали, что у них действительно есть право любить друг друга.

Но – нет. Это была реальность, и оба, и воин, и королевна, видели только один выход: подчиниться долгу.

Уилан провел Иоланду по дружественным землям и доставил к становищу ярла. Владыка щедро наградил воина и отпустил того восвояси – до поры, пока в нем снова не возникнет нужда.

Боги…

Там, на корабле, Уилан спросил ее, во что она верит: в Одина, в Иисуса? Иоланда вместо ответа достала из-за пазухи камешек на нитке и поднесла его к самому лицу воина.

– Что же это?

– Моя религия.

Не крест и не молот, просто – камешек, хоть и необычайно красивый. Свет преломлялся на искусно отполированных гранях, в сердцевинке что-то матово мерцало… Уилан щурился, но не мог понять, что же именно там сияет.

– Моя религия куда древнее и Иисуса, и Одина. – призналась королевна. Но больше она ничего не сказала. Уилан не узнал о ее вере и не жалел о том. Он догадывался, что все равно не понял бы ровным счетом ничего. Тем более, что его не волновало, кому молится эта дева с лицом феи, силой воли ярла, телом прародительницы Евы. Он был уверен, что она его не околдовала, а ничего другого знать не хотел.