Ревность

Сказано – сделано. Тонкая кремовая вуаль, длиной с километр, была навешана ценой нескольких вёдер пота, проклятий в адрес всей ткацкой промышленности и отдельных кудесников, в частности, а также трёхэтажного мата вперемешку с блатным жаргоном. Потому как водрузить пошитый по индивидуальному заказу балдахин, а также дать ценные советы собрались почти все, кто так или иначе проживал в доме, либо на прилегающей территории. Гере повезло больше всех – он уехал на работу.

Я и тётя, дед Василий с внучкой Алиной, а также двое охранников – каждый решил, что уж он-то лучше всех знает с какой стороны набрасывать, как высоко подкидывать и сколь сильно натягивать.

Я по сей день не поняла, почему ткань не пала смертью храбрых в неравной хватке и с честью выдержала все экзекуции. Множество ручьёв пота сошло с двух молодых ребят, один из которых был как раз таки Володя, мой нынешний водитель, в ту пору только устроившийся в охрану на испытательный срок. Ведь именно им пришлось совершать героический подвиг, стоя на стремянках, зарываясь в метрах воздушной ткани, параллельно отбиваясь от множества вытянутых над головами рук, принадлежащих женской половине помощников и деду Василию, кто остался внизу и расправлял скручивающуюся в узлы непослушную ткань.

Когда дело было сделано, на меня смотрело шесть мужских глаз с одинаковым выражением. Даже дед Василий почему-то выразил солидарность согласно половой принадлежности. Однако мужчины здраво оценили, что перед ними стояла молодая, хитро улыбающаяся супруга их непосредственного и грозного начальника, которая неизвестно наябедничает или нет, и не смея называть своими именами те чувства, каковые им довелось испытать, мысленно транслировали мне что-то вроде: «Ни за что не женюсь, а если женюсь, то моя баба будет спать на койке с панцирной сеткой и матрасом поверх».

Самое обидное – не для меня, но тем, кому могло и наверняка стало бы обидно, хотя мы с Герой не болтали и тётя Маша дала клятвенное обещание молчать – тонкий, воздушный, во всех смыслах распрекрасный балдахин не пережил первой же ночи.

Не знаю, может мы плохо закрепили тюль на столбах, или же Гера оказался чересчур пылким и страстным, но в любовном порыве ткань была содрана. И барахтаясь в воздушных тюлевых облаках, заставших нас врасплох, мы оба умудрились так сильно запутаться, что ещё чуть-чуть и петля затянулась бы на моей невезучей шее. Гера ругался матом громко и долго, а я после случившегося ни разу не повторила досадной оплошности.