Переворот

Генрих до последнего думал, что над ним шутят, переодев мальчика с длинными, грязными, рыжеватыми волосами в девичье тряпьё.

Нос неестественно кривой, но глаза .... Их нельзя было назвать красивыми, но они чем-то привлекали.

– Конечно, это не Матильда. Я бы свою любимицу не отдал. Бери что есть. –сказал Уолтон и обратился к девушке: – У тебя есть тёплая одежда?

Оливия засмеялась, обнажив свои зубы: парочка зияющих чёрных дыр вместо зубов отнюдь не придавали ей красоты:

– У меня её и не было никогда.

– Ну ты сам понял.

В глазах проститутки читался испуг.

– Не бойся, ты мне просто укажешь дорогу до своей деревни, а там я тебя отпущу, а сам отправлюсь дальше в восточную провинцию. – обратился Генрих к проститутке, заметив её внезапно исчезнувшую улыбку.

Страх сменился недоверием.

«Она всего лишь чуть старше Матильды. Кто же так над ней издевался?» – подумал Генрих.

– Идём, нам надо добыть тебе тёплой одежды.

– Ты на неё спустишь всё своё жалование. – предостерёг его Уолтон. – Это не Матильда, тут нечего тратиться. Она выживет в любом случае.

Оливия стояла и растерянно мотала головой, глядя то на владельца борделя, то на старика. Генрих ушёл, попрощавшись.

– Ну что ты стоишь? Вот твой новый хозяин. Пошла вон отсюда! – прокричал Уолтон и девка, как будто проснувшаяся ото сна, побежала за Генрихом.

Они направились к рынку.

Рынок представлял собой скопище палаток из которых зазывали зайти к ним и купить их товар. Мулы, специи, ткани, металлы, горшки – всё воняло каким-то одним диким запахом. Толпы людей, кричащих, убегающих, жмущихся к тебе с намерением украсть незаметно твой мешочек с небольшим добром. Где-то среди палаток просит милостыню бродяга, но мальчишки в рваной одежде плюются в бедолагу, пока не видят их родители, а были ли вообще эти родители у них? Рядом спит другой бродяга: или уже мёртвый, или мертвецки пьяный.

– Надо быть начеку. Держись за меня и следи, чтоб никто не пытался дотянуться до моего пояса. – приказал старик Оливии. – Будет трудно найти одежду, все шьют самостоятельно. Тут только ткани продают. Если и найдём, то у заморского купца, а на это мне не хватит монет.

Оливия смотрела на Генриха удивлёнными глазами, будто увидела небывалое чудо.

– Ты чего так смотришь? – раздражённо спросил Генрих. «Правильно Уолтон говорил, дура – дурой».