На исходе ночи

– Сестра! – фанатичные огни в глазах ка-митара погасли, уступив место отчаянию, а протянутая вперед рука взывала о милосердии. – Покажи мне уборную! Сестра!

– Туда, – указала направление Мейт. – Вторая дверь.

В глазах ка-митара будто праздничные фейерверки зажглись. Сунув в руки Мейт брошюры и холщовую сумку, окрыленный надеждой святоша сорвался с места и скрылся за дверью туалета. Мейт недоуменно посмотрела на вещи, оказавшиеся у нее в руках, и положила на тумбочку – сначала сумку, а сверху брошюры.

Из-за двери туалета послышался характерный звук упругой струи, разбивающейся о дно фаянсового сосуда. Монотонный звук длился, длился и длился – долго, бесконечно долго. Вслушавшись в него, можно было понять, сколь глубоко и всеобъемлюще было страдание несчастного святоши. Мейт даже подумала, что, чем так мучиться, лучше б штаны намочил.

Но всему в этом мире когда-нибудь приходит конец. Даже войны не длятся вечно, и вселенные рано или поздно взрываются или же сжимаются в бесконечно малые точки, из которых когда-то, в незапамятные времена, сами же и возникли, – что уж говорить об элементарном акте мочеиспускания.

Ка-митар вышел из уборной, точно заново родившись. Лицо его выражало экстатический восторг, присущий только истинно верующему, что в результате длительных постов и утомительного воздержания от плотских соблазнов обрел просветление и, к горним высям воспаря, узрел не святого там какого-нибудь или великомученика, а самого Ше-Шеола.

– Я руки помою? – спросил ка-митар.

Стараясь оставаться серьезной, Мейт указала на дверь ванной.

В ванной святоша, должно быть, окончательно вернулся в реальность и вспомнил, кто он есть такой. Когда, свершив обряд омовения, явился он снова в прихожую, лик ка-митара был светел, но на лбу залегли две скорбные морщинки.

Интересно, сколько ему больших циклов? – подумала Мейт. На вид около тридцати пяти. Но на самом деле, наверное, меньше.

Взяв с тумбочки стопку брошюр, ка-митар стукнул их легонько, выравнивая по краю.

– Надеюсь, сестра, – произнес он, глядя на пентаграмму, что украшала обложку верхней в стопке брошюры, – своими действиями я не привел тебя в смущение?

И тут Мейт не выдержала и захохотала.

Она смеялась долго, взахлеб. Правой рукой Мейт обхватила себя за живот, а левой то отбрасывала падающие на лицо длинные рыжие волосы, то пыталась стереть выступавшие на глазах слезы.

Ка-митар смотрел на нее сначала с непониманием, затем с обидой.