И черт с нами

Над дверью желтая вывеска с названием клуба, плавно изгибающиеся буквы в обрамлении вьющихся веточек с листиками и цветочками. Безвестный оформитель явно пытался вызвать у зрителя ассоциацию с работами Обри Бёрдсли. И, надо сказать, у него это почти получилось.

Глядя на вывеску, я подумал, что в клуб редко заглядывают посторонние. Человек, собравшийся перекусить на скорую руку, так же, как и тот, что имеет твердое намерение посидеть часок-другой за кружкой пива, скорее всего, пройдет мимо «Оскара Уайльда».

Но мы с Гамигином точно знали, что нам нужно, а потому уверенно ломанулись в дверь. Дверь оказалась запертой. Однако слева от двери имелся звонок, которым я и не преминул воспользоваться. После чего занял наиболее выгодное положение напротив дверного «глазка», развернул голову в три четверти и гордо вскинул подбородок.

Дверь отворилась не сразу, минуты через три. Должно быть, нас сначала внимательно изучили через «глазок». И не распахнулась она приветливо и гостеприимно, а лишь приоткрылась на ширину двух ладоней. На нас с Гамигином уставились два больших глаза, выпученных, как у жадной лягушки, подавившейся слишком большим кузнечиком. Лица видно не было. Что, надо сказать, было довольно странно. Из-за приоткрытой двери доносилась негромкая музыка, что-то в стилистике «Ozric Tentacles», не противно, но занудно и скучно.

Взгляд изучал нас с Гамигином, оставаясь при этом совершенно равнодушным. Казалось, стоявшему за дверью человеку было абсолютно без разницы, кто мы и зачем пришли, задумавшись о чем-то своем, он просто обо всем забыл.

– Я могу видеть господина Уайльда? – спросил я, улыбнувшись как можно дружелюбнее.

– Кого?

Голос такой же тусклый и невыразительный, как взгляд. Просто звук.

– Господина Оскара Уайльда. – Я пальцем указал вверх, где располагалась вывеска с названием клуба.

– Оскар Уайльд умер.

– Да что вы говорите! – с ужасом всплеснул я руками. – Анс, ты слышал? Бедный Оскар скончался! – Анс скорбно склонил голову. – Как это произошло? – спросил я у лупоглазого.

– Не знаю, – ответил тот.

– Надеюсь, перед кончиной он не страдал?

– Милости просим, – пригласил нас другой голос, мягкий, слегка бархатистый даже.