Фаршированный кролик. Ужас в старом поместье

Я прекрасно знал, что звук от выстрела очень и очень громкий.

Тетушка прицелилась, как смогла, и выстрелила. Дымящийся револьвер упал на пол.

– Господи, Боже! – вскричала Антонина Григорьевна.

Она стояла, отвернувшись от окна и поджав одну ногу, как будто увидела на полу мышь.

– Смотрите, они разбежались! – обрадовался я.

Действительно, выстрел произвел небывалый эффект. Длинноухие захватчики разбежались, а у ближайшего к нам куста смородины визжал и конвульсивно подергивался раненый заяц.

– Пойдем смотреть! – я потянул тетушку за рукав.

– Я его убила?

Антонина Григорьевна выглядела удивленной и напуганной. Она никогда никого не убивала. Ну, разве что снимала кожу, и разделывала.

И для меня это было странно. Разве между убийством и разделыванием туши большая разница? Ведь мертвую рыбу, или того же кролика мы воспринимаем как пищу, не более. И никаких угрызений совести, при этом, не ощущаем. Но, почему? Потому что имеем устоявшуюся привычку? Или потому, что Бог разрешил убивать их? Убивать с единственной целью: удовлетворить нашу естественную потребность…

– Ранила! – крикнул я, и бросился со всех ног на улицу.

Подбежав к умирающему зверьку я, все-таки, не осмелился подойти к нему вплотную, а остановился в паре шагов. У косоглазого оказалась прострелянной шея, и из нее толчками выходила алая кровь, заливая пушистую шкурку. Я не был таким же бесстрашным как мой дядюшка, чтобы добить кролика. К тому же, у меня не хватило бы сил, чтобы как он, сломать ему шею.

Я обернулся. Тетушка все так же стояла у окна. Испугавшись содеянного, она решила не выходить. Что в том хорошего – смотреть на исходящее кровью животное, которое ужасно мучается.

– А где Власов?! – выкрикнула она, – Скажи, чтобы он позаботился о животном! Пусть возьмет и похоронит где-нибудь за оградой.

– Сейчас! – выкрикнул я, и побежал искать старика.

Странно, но его нигде не было. Я обыскался, заглядывая то на конюшню, то в старый сарай с садовыми инструментами.

– Зайди в дом и запри дверь, – строго приказала она.

Я, не смея возражать ей, побрел исполнять приказание. Пока я ходил, Антонина Григорьевна закрыла внизу окна. До самого вечера она не произнесла ни слова. Ее била нервная дрожь.

К десяти часам вечера мы сели поужинать. Атмосфера была гнетущей и удручающей.