Вывоз мусора

Как Тони помнил, звёзды над Коктебелем буквально усыпали мельчайшей пылью от мела школьную доску в его поганом детстве (и оттого прекрасном своим изоляционизмом).

Образно говоря, украинское небо было в значительной степени более свободным (от искажений, обмана, насилия) в сравнении с небом над РФ. Дом он не купил, что и к лучшему – сейчас бы жил в оккупации, кормил бы оккупационных котов и ему опротивел бы весь этот серебряный век, включая Волошина с его «Прологом» и кафе «Пролог» в чужом теперь Коктебеле. В принципе ясно, о чём речь – прологом местные считали присоединение к России (и начало, как им казалось, новой жизни), а стихотворение Волошина, неверно истолкованное (на самом деле художнику и так хорошо, он отстраняется от войны и вообще отстраняется ото всего), служило им мантрой.

Да, так и было бы (кормить бы ему котов до конца жизни), ведь правды не спрячешь: Максимилиану Александровичу всё равно – в Украине он или в РФ, а Тони не знал бы, как убраться отсюда. Убрался бы, конечно (не сейчас, так позже), продав за бесценок дом, и куда – без разницы: в Киев, к примеру, Львов или даже в Черновцы – к Паулю Целану, поэту и мыслителю.

И хоть в ранние годы Целан увлекался марксизмом, с возрастом (и в отличие от Волошина) уже точно знал цену советской власти (читай – путинской).

С веранды открывалось море и в нём – неровный строй патрульных лодок. Похоже, море и было здесь истинной ценностью, а отнюдь не люди, которым, как выяснилось, были пофиг их честь, свобода и их же будущее.

И тут одна из лодок направилась к берегу. Её качало, она подпрыгивала на волнах, а лишь катер упёрся в гравий, оттуда выскочили милиционеры с автоматами и направились к Тони.

– Здравствуйте, кто вы?

– Здравствуйте, – ответил Гомес, – я Пауль Анчель из Черновиц (настоящее имя Целана), поэт и мыслитель.

Они пробили его по базе, но Анчель давно уже умер.

– Он давно уже умер, пройдёмте с нами.

Тони, однако, не хотел никуда идти. Жопа ещё болела, и швабра (или что там у них ещё) отнюдь не привлекала.

Гомес надеялся улизнуть и тянул время. На лицах стражей читалось нетерпение. «Её всё чаще одолевала скука от обыденной жизни, – прочёл он недавно у Ингер Фриманссон. – Всё чаще ей казалось, что жизнь уже миновала свой пик, лучшее осталось позади, а всё, что происходит сейчас, слишком поздно» («Доброй ночи, любовь моя»).

Поздно? Ничего не поздно, вскипел вдруг Тони, резко вскочил (милиционеры явно не ожидали) и кинулся к двери.