Мозес. Том 2

Так, во всяком случае, подумал Шломо Нахельман, выйдя на галерею на втором этаже и наблюдая, как огромная пыльная туча заволокла горизонт, утопив во мгле и гору Скопус, и колокольню Вознесенского русского монастыря, и уж тем более, далекую, но почти всегда хорошо различимую отсюда Иерихонскую долину.

Ветер бился, заставляя деревья сгибаться, трещать и шуметь, – метался без всякого постоянного направления, – подвывал, дребезжа стеклами и хлопая не закрытыми вовремя дверями.

Старая, изъеденная временем смоковница перед домом трещала и скрипела, словно попавший в шторм корабль.

Странно, но какое-то время, когда Шломо появился на галерее, во дворе царило полное безветрие, хотя высоко над головой ветер стремительно гнал облака пыли, то соединяя их в одно мутное облако, то вновь разрывая его на отдельные пыльные облака. Потом, словно заметив Шломо, ветер закружил по двору старую траву, листья, пыль и мусор, подняв в воздух смерч, который вдруг вырос прямо перед Шломо.

Потом Шломо увидел, как далеко-далеко, в разорванном на мгновение голубом пространстве неба возник над Иерусалимом огромный пыльный смерч, который закрутился со страшной скоростью, поднимаясь все выше и выше, а потом разделился, словно змеиный язык, на два смерча – эти два невообразимых, ни на что не похожих смерча бесшумно повисли над городом, так что Шломо на мгновение показалось, будто они сейчас сдвинут с места и закружат вместе с собой все эти камни, все эти здания, все эти храмы, дворцы, мечети и колокольни, чтобы потом осторожно поставить все на свои места, так просто удовлетворив вечную человеческую тягу к чудесному и невозможному.

Конечно, это был знак – кто бы после увиденного стал в этом сомневаться? – знак, который Шломо Нахельман немедленно истолковал, как руководство к действию, ибо, чем же еще могло быть явление этих двух пыльных столбов, один из которых символизировал тщету всех человеческих надежд и стремлений, а другой – Божественную силу и правоту, которые не знали ни сомнений, ни колебаний, ни, тем более, поражений?

Знак, который говорил ему: Шломо! Час настал.