Победитель Хвостика

– Мы тут, Маза, с Николаем Марковым вывели математическую закономерность, – сообщил Пузан. – Что свинская совесть стремится к нулю, а морда к бесконечности. Обратная пропорциональность.

– Душно тут… – сказал Маза и помахал на себя ладонями. – Пойдемте с тарелками на улицу.

– Кто ест на улице – подобен собаке, – назидательно изрек Барабанов, имевший собственный интерес оставаться за столом. – Я попью из твоей кружки…

Барабанов придвинул к себе эмалированную кружку Мазы и налил в нее из большого закопченного чайника.

– Опять кусочничаешь? – строго спросил Маза.

– Кофейный напиток, – словно не слыша, откушав из кружки, сказала Свинья. – Типически. С какавеллой и фр-косточкой.

– Пока тебя не было, Маза, Свинья стала совершеннейшим образом махровым кусочником, – поведал Пузан. – Ходит в чужих тапках, да книги чужие читает, да ест чужими ложками, а если кто справедливо протестует, то называет их «ктырями». Со стороны Николая Маркова имели место быть многократные обещания «дать в дыню».

– Николай Марков – чепуховый человек, горячая голова, – возразила Свинья. – Права морального не имеет.

– Даст в дыню, вот и все твое моральное право.

– Вы лучше расскажите, как поживаете, – предложил Маза. – А то с первых-то минут как давай околесицу нести… Где все?

– Все – везде, – сказала Свинья. – Внуков на сутки ушел за хортобионтами. Николай Марков, наверное, игре на гитаре предается, а растворы вместо него Пальцеву Александр Сергеевич Пушкин готовит. Бобриска, толстопятая, у себя сидит.

Витька вот перед тобой, если ты не обратил внимания…

– Да и Свинья перед тобой, – вставил Витька.

– Пальцев куда-то убежал. Ричард, наверное, у себя на кровати лежит, обижается, что мы тут без него…

– Так надо его позвать сюда, – заметил Маза.

– Тогда он еще больше обидится, что мы его раньше не позвали, – сказал Пузан.

– Ричард совсем скурвился, – продолжил Барабанов. – Начал писать рассказы из своей жизни. Стал невыносим. Страдает. Надысь беда с ним приключилась.

Бобриска-то ведь в столовку почти не ходит, диетой открещивается, худеет. А как-то раз Ричард заприметил ее здесь и говорит: что, мол, Бобриска, кончились сухари под матрасом? Пошутил, то есть. Бобриска, как водится, взор потупила, да вздохнула кротко, да отвернулась, да прошептала: «О господи!..» Что тут с Ричардом было!.. Побелел, да почернел, да снова побелел, да глазами как сверкнет, да как заверещит тонким голосом: «Шуток не понимаешь, дура!..