Вепрь. Лютый зверь

Продерет глаза – и снова пьет. Смотрю на него и диву даюсь. Ведь помню еще по прежним временам: мастер – золотые руки. А теперь так опустился, даже воля ему не в радость. Сейчас на заднем дворе спит, но скоро уж проснется.

– Горе у человека. Он всю свою семью потерял.

– А у тебя радость?

– Я иное, – тяжко вздохнул Виктор. – Он свое горе в вине топит, а я в ярости.

– Слышал я, какую трепку ты гульдам задал. Они почитай сразу от стен Звонграда покатились обратно. Даже великого князя с войском дожидаться не стали.

– Не знаю, что там молва мне приписывает… Сдается мне, слишком многое. Но сделанное – только начало. Если не пойду и дальше гульдов резать, то тоже, как Богдан, стану пить. А мне того не надо, потому как тогда я себя вконец потеряю.

– Дак ведь замирение вышло!

– А мне какая с того печаль? Я им ничего не простил. Великий князь мир подписывал, так он пусть и лобзается с ними в десны, а мне это противно.

– Эвон Богдан проснулся.

Меняя тему, трактирщик кивнул в сторону двери. На пороге стоял Орехин, узнать которого было мудрено. Помятый, исхудавший, с всклокоченной бородой и гривой нечесаных и немытых волос, в грязной, изодранной одежде. Даже бомжи из родного мира Виктора на его фоне выглядели бы более пристойно. Равнодушно наблюдать за тем, как человек, которого ты уважал, опускается на дно жизни, Волков не мог.

– На что же он пьет-то? – Судя по виду, приработком кузнец себя не утруждает, просто некогда. Коли ты, не успев продрать глаза, снова накачиваешься до потери сознания, то какая уж тут работа. Так что вопрос был вполне уместным.

– Он как в первый день надрался, его местные прохиндеи хотели обчистить, но я не дал. Сам выгреб все, а серебра при нем оказалось изрядно. На следующий день хотел отдать, а он говорит, мол, пусть у тебя будет, потому как я все равно потеряю. Мол, пои меня и корми, пока не закончится деньга, а как выйдет, гони взашей.

– Выходит, оказал я ему медвежью услугу.

– А ты-то тут каким боком?

– Оставил у Горазда для него весть о вольной, что ждет его в съезжей, и велел передать десять рублей серебром. Да еще при нем должно было быть сколько-то денег, ведь на полгода снаряжал в чужие края.

– А-а, ну тогда понятно.