Готика. Провинциальная версия

…Потому что умирать ему не хочется – убитым быть не хочется! Не хочется оказаться в шкуре того, чью жизнь разменивают на мелкие купюры, сложенные в большие брезентовые сумки, нет…

Под окном, за толстым, пуленепробиваемым стеклом, по-весеннему – отбросив чопорность, призрев приличия, шумел город. Город – мечта. Город – притяжение. Город – грёза. До его уха не долетало ни звука.

…Хочется пройтись по Монмартру! Завернуть в первый попавшийся кабачок под открытым небом, выпить и насладиться, наконец-то, неповторимым запахом цветущих парижских каштанов.

“Легко! Потребуется тридцать-сорок человек охраны, – прикинул он на глазок. – Да-а, целый отряд”.

Он выругался вслух:

– Черт подери! Пузатые французики, что беззаботно вливают в себя красное вино на каждом углу, не беднее меня, а многие – богаче, но их не мучает ожидание, ежедневное, ежесекундное, пули в висок. Или удавки на шею. Они наслаждаются своим богатством, наслаждаются жизнью! А я? Почему? Потому что они, французы, из породы цивилизованных и живут по законам цивилизованного государства! А я? Я – составная часть той дикой стороны, что зовется Россией – страны, заселенной дикими враждебными племенами.

Память, вильнув куда-то в сторону, перенесла его на Озеро…

Одетый в глухую непроницаемую для воды и ветра штормовку и сапоги с ботфортами, доходившие ему до бедер, он неподвижно стоит в тени разросшегося камыша и, словно зачарованный, смотрит, как крылья вспорхнувших уток то озаряются светом луны, то, попадая в тень и выскальзывая из паутины отраженного света, пропадают на взмахе – в самый кульминационный момент движения.

– Твой выстрел, ты опаздываешь, – прошептал второй номер, расположившийся слева от него метрах в трех.

Он вскинул бельгийский “cмит” вверх и… и не смог нажать на курок! В это мгновение, когда приклад лег на плечо и к нему привычно прижалась щека, он, наверное, впервые в жизни, ощутил гармонию! И в этом чувстве, что, как порыв ветра, снизошло на него, заключалось нечто такое грандиозное, великолепное, совершенное, что разрушить это – было грех, великий непоправимый грех.

“Вовсе он не охотник, скорее – загнанный зверь, – с грустью подумал он, – волк Акела, старый и усталый”.

Он вдруг осознал образность подобранного сравнения.

“Oставить вольную стаю можно лишь при условии собственной смерти.