Принц и Нищин

– Конечно… – капризно протянул он, меланхолично лежа на полу и обозревая паркет, – Вишневского можно обижать. И стулья из-под меня вывертывать, и вообще.

Что он разумел под туманным определением «вообще», он не уточнил, но это было явно что-то не столь малосущественное, как падение со стула – потому как молодой человек врезал кулаком по паркету, а его лицо тронулось бледными пятнами, проступившими даже сквозь покрывающую лицо молодого человека слои косметики:

– Падлы!

– Да ладно тебе, Андрюша, – сказала девушка, – может, все это еще и неправда.

Это заявление собеседницы, казалось, придало новых капризно-истерических сил Андрею Вишневскому. Он забился на паркете, замолотил по нему ногами и руками, словно выброшенная на берег диковинная антропоморфная рыба, и заорал дурным голосом и с интонациями ребенка, у которого только что коварно отняли пистолет с пистонами:

– Нет… правда, правда, правд-а-а-а!!!

Со стоящего в пяти шагах от конвульсирующего Андрюши стола полилась мелодическая трель, в которой угадывалась аранжированная, а проще говоря – перелопаченная компьютером мелодия из «24 Каприччи» ми мажор andante Никколо Паганини.

Андрюша вздрогнул и, проползя на четвереньках до стола, пошарил рукой по его поверхности и ткнул пальцем в кнопку включенного ноутбука. Ноутбук был подсоединен к охранной системе дома Андрюши, и потому нажатая на его «клаве» кнопка вызвала легкое свечение панели перед столом, все более усиливающееся. Наконец на огромном экране высветилось лицо и плечи человека, державшего в руке кейс.

– Андрюша, это Борис Борисыч, – сказал он, – пора собираться. Самолет через два часа.

Андрюша отреагировал странно:

– Сегодня какой день недели?

Борис Борисыч Эйхман, продюсер звезды эстрады Аскольда, почесал ногтем свой длинный нос.

– Суббота, а что? – наконец ответил он вопросом на вопрос. Что полностью соответствовало представлениям о манере общения лиц его национальности.

– Вот суббота, тогда и пошел бы в синагогу, которую мой дядюшка Роман Ансенич спонсирует… а не дергал меня! – завопил Вишневский.

Такая экспансивность подопечного ничуть не смутила Бориса Борисовича. Ему приходилось становиться свидетелем и более эксцентричных выходок Андрюши. Борис Борисович кашлянул и выговорил:

– Мне звонили Фирсов и Романов. Они уже там.

Вишневский перестал дергать ногами, как эпилептический больной. Он медленно утянул свое холеное тело с паркета и поднялся на ноги.

– И что? – спросил он.