Чем черт не шутит

Я не клал этот чертов мешок сюда – зачем оно мне, зачем таскать за собой по всей квартире? Бесполезный, как и вчера. Да еще и полный несусветных безделушек: сломанные карманные часы, закрученная в кольцо проволока, пять белых и потрепанных перьев, пустая коробочка, обитая синим бархатом. Мусор. Мусор, который подбрасывали мне каждое утро то в душевую, то в кровать, то в хлебницу. Ещё бы знать, кто подбрасывал? Кроме меня, тут отродясь никого и не было.

«Несусветное дерьмо», – мешок полетел в стену, а затем, глухо ударившись, упал за диван.

Я вернулся в кухню. Над крошками кружили две мухи, очерчивая контуры тарелки в воздухе. Будь я помоложе, сказал бы, что жужжание их невыносимо. Но время взяло свое: если нападала охота смотреть телевизор, то надо было «раскрутить» громкость до предела соседского терпения.

Были и плюсы такого существования – можно через раз реагировать на постоянные звонки от Лидки. А Лидка звонила часто. Нечего ей было делать в своем этом Вильнюсе, кроме как звонить старым одноклассникам.

Каждому из нас она подготовила конец. Но, более того, каждому из нас оно подготовило личное одиночество.

– Дверь опять открыта! – незнакомый голос вывел меня из мыслей. Я дернулся и развернулся, отчего в колене больно хрустнуло.

Прислонившись к косяку, стояла незнакомая женщина лет сорока. Волосы спадали на округлые плечи – очертаниями тела она напоминала матрешку.

– Кто вы? Я вас не знаю.

– Георгий Владимирович! – она всплеснула руками, – всегда два дня прошло. Да вы не пугайтесь, это ж я, Лера!

Валерию я знал только одну – соседку по парте. Но та уже семь лет как в земле лежала.

– Какая Лера? – годы уже не те. Я должен был кричать, выталкивать эту матрешку за порог, а не бурчать себе под нос. Но я не дурак – Лера была бабой крупной, пускай и невысокой. Вмиг бы меня скрутила.

– Валерия Парушкина, – враз она посерьезнела, а затем приблизилась хозяйским шагом. – Я ваша сиделка. Помогаю вам по хозяйству. Гуляю с вами. Я уезжала к родне на выходные. Помните?

Она разбила мне сердце. В груди повисло чувство, которому не было имени. В то же время оно накрывало меня все сильнее и сильнее. И снаружи, и внутри мне было неуютно. Лера говорила так, будто я идиот: медленно, отрывая по слову, будто кормила голубей мякишем.