Падение титана, или Октябрьский конь

И, как некогда Цезарь, имел теперь право стать членом сената, в соответствии с декретом Суллы.

– Это большая честь для шестого, Цезарь. Мы все – твои до конца.

– А что касается вас, – приветливо обратился Цезарь к своему старшему ликтору и секретарю, – вы по-прежнему остаетесь при мне. Куда я, туда и вы. Однако, Гай Требатий, я вовсе не требую, чтобы с ними остался и ты. Ты – римский аристократ, отслуживший свой срок. Задержка в армии может застопорить твою карьеру.

Требатий вздохнул, вспомнив порт Итий и ужасные пешие переходы в условиях высокой влажности, когда легатам и трибунам запрещалось ехать верхом.

– Ладно, Цезарь, поскольку рано или поздно твои дороги приведут тебя в Рим, я отложу решение относительно моей карьеры до того времени, – героически ответил он.

Глаза Цезаря блеснули.

– Возможно, – тихо произнес он, – мемфисская кухня придется тебе по вкусу. Ты очень похудел здесь.

Он стиснул ладони коленями и кратко сказал:

– Римляне могут быть свободны.

Они вышли один за другим, их возбужденное бормотание было слышно, даже когда Фабий закрыл дверь.

– Сначала о тебе, дорогой друг Митридат, – сказал Цезарь, принимая более свободную позу. – Ты – сын, а Клеопатра – внучка Митридата Великого, значит ты ее дядя. Что, если ты вызовешь сюда свою жену и младших детей и задержишься здесь, чтобы руководить восстановлением Александрии? Клеопатра говорит, что ей не нужны чужеземные архитекторы, но ты ведь ей не чужой.

Лицо Цезаря приняло задумчивое выражение.

– Я очень хорошо помню то место. В свое время я распял там пятьсот пиратов, к большому неудовольствию наместника, узнавшего об этом чуть позднее. Но сегодня там аркады, сады, красивые общественные здания, аллеи для прогулок.

Митридат нахмурился. Крупный мужчина пятидесяти лет, сын наложницы, а не жены Митридата Великого, он очень походил на своего могущественного отца: такой же мускулистый, высокий, желтоволосый, желтоглазый. По римской моде он очень коротко стриг волосы и был чисто выбрит, но одевался на восточный манер, явно имея слабость к золоту, расшитому бархату и всем оттенкам пурпура, известного в красильнях как «багрянка».