Флатус

Но вот я не могу понять одного: для чего преступнику писать жертвам и встречаться с ними в месте, где куча свидетелей? И почему жертвы сами идут в руки к маньяку? Алексей Николаевич, нам нужно как можно скорее найти такой конверт у первой жертвы маньяка!

Чудновский, явно обиженный моим холодным отношением к его наступавшему дню рождения, сделал вид, будто не понимает, о чем идет речь.

– Алексей Николаевич, нужно езжать как можно скорее!

Театрально засунув палец в нос, полицмейстер шустро ковырнул ноздрю и демонстративно начал разглядывать найденный “клад”, омерзительно повисший на ногте.

– Помню я о Вашем этом…дне! Помню! – я не стал скрывать раздражение, вызванное поведением Чудновского.

Алексей Николаевич, прежде обиженным, вдруг встрепенулся, вытер испачканный палец о брюки и с улыбкой, почти вприпрыжку, направился на улицу.

– Интересно, что мне подарят коллеги? – спросил Алексей Николаевич, когда мы сели в повозку. Именно тогда я впервые раскаялся перед Господом за все свои прегрешения в надежде, что он прекратит праведно истязать меня балабольством Чудновского.

***

Всю дорогу до жилища первой жертвы я рассказывал Чудновскому о произошедшем в доме Проглотовой в мельчайших подробностях. Алексей Николаевич, насупившись, молча крутил кончики своих усов, не проронив ни слова. В такие моменты мне всегда хотелось думать, что он действительно анализирует услышанное, решая, как строить следствие в дальнейшем. Но эта уверенность становилась все меньше, стоило мне лучше узнавать Чудновского.

– Да уж, – выдохнул полицмейстер, когда мы вылезли из повозки. – Телорез стал совершать ошибки, раньше для него это было непозволительно.

– Сомневаюсь, что это он, – лениво ответил я. – Из всех доступных улик ничто на него не указывает. Скорее всего, этот маньяк не из круга наших подозреваемых…

– Интересно, – произнес Чудновский. В этот момент сердце в моей груди подпрыгнуло. Казалось, что Алексей Николаевич наконец-то прислушался ко мне, но радость рассыпалась на тысячи песчинок, когда он добавил: – Тут ящик тоже сорван.

Полицмейстер взглянул на меня. Он заметил, что мое лицо сильно изменилось, но, как всегда, не стал утруждать себя размышлениями о первопричине этой физиологической метаморфозы.

– Не переживай за ящики, – нарочито по-отечески сказал он и неуклюже положил худощавую руку на мое плечо. – Найдем эти письма в доме. Пойдем.

На подступах к двери, Чудновский внезапно остановился, подняв правую руку вверх.