Ветер чужого мира

Ему не пришлось делать крюк, чтобы попасть к ежевичной поляне, – коровы были именно в той стороне, но он, если бы они пошли в другую сторону, все равно завернул бы сюда, ибо целый день вспоминал о дружественности, которую ощутил там.

На этот раз было еще светло, сумерки только начинались, и он увидел, что его находка была вовсе не живая, а походила на глыбу металла, вроде двух сложенных вместе тарелок, с острым пояском вокруг, совершенно как у тарелок, сложенных вместе донышками наружу. И этот металл казался старым, словно лежал здесь уже давно, и был весь в ямках, как часть машины, долго пролежавшая под открытым небом.

Странный предмет проложил себе довольно длинную дорогу сквозь чащу ежевики и врезался в землю, пропахав метров двадцать, и, проследив его путь, Джонни увидел, что обломана верхушка высокого тополя.

Они заговорили опять, как и тогда, ночью, дружелюбно и по-товарищески, хотя Джонни не понял бы этого последнего слова, никогда не встречавшегося ему в учебниках.

Разговор начался так:

– Теперь ты можешь взглянуть на нас, но немного.

Не смотри пристально. Взгляни и отвернись. Постепенно ты привыкнешь к нам.

– Где вы? – спросил Джонни.

– Вот здесь, – ответили они.

– Там, внутри? – спросил Джонни.

– Здесь, внутри, – ответили они.

– Тогда я не могу вас увидеть, – сказал Джонни. – Я не могу видеть сквозь металл.

– Он не может видеть сквозь металл, – сказал один из них.

– Не может видеть, когда звезда зашла, – сказал другой.

– Значит, он не может увидеть нас, – сказали оба.

– Вы можете выйти, – предложил Джонни.

– Не можем, – ответили они. – Мы умрем, если выйдем.

– Значит, я не могу даже увидеть вас?

– Ты не можешь даже увидеть нас, Джонни.

И он почувствовал себя страшно одиноким, потому что никогда не увидит этих своих друзей.

– Мы не поняли, кто ты такой, – сказали они. – Расскажи нам о себе.

И потому что они были такие ласковые и дружелюбные, он рассказал им, кто он; и как он был сиротой, и как его взяли дядя Эб и тетя Эм, которые совсем не были ему родными.

Он не говорил о том, как дядя Эб и тетя Эм плохо обращаются с ним, как бьют его, бранят и отсылают спать без ужина. Его друзья поняли это так же, как и то, что он говорил им, и теперь они посылали ему больше чем дружеское, товарищеское чувство. Теперь это было сострадание и нечто, означавшее у них материнскую любовь.

– Это еще ребенок, – сказали они друг другу.

И они словно вышли к нему, обняли и крепко прижали к себе.