Война ассасинов. Жадная кровь – 2

– Нет, я не Вожжин, – сходу заявил дубликат. – Но мы имеем схожие лица.

– Не совсем понимаю смысл такого действия.

– Мне просто нравится эта парсуна, – со сладостью в голосе произнёс мужчина. – Здесь очень правильные черты лица. Для Вожжина, к слову, эта парсуна тоже не родная.

– «Парсуна»? Это вы так лица называете? Но вас же из-за этого будут путать с Вожжиным.

– Пускай путают. Работу мы делаем одинаковую.

Расспрашивать дальше я не стал. На мой взгляд, носить чужое лицо – это крайне неприятно, но находились люди, которые считали иначе.

– Как результат? – Ставя передо мной зеркало, спросил Вожжин №2. Колдовал он чуть меньше часа.

– Вроде похож… Надо признать, немного непривычно видеть своё прежнее лицо.

– Не понравится парсуна – её всегда можно сменить.

– Нет уж, спасибо. Полгода с вавилонской рожей мне вполне хватило, – я встал с кушетки. – На этом всё? Я могу одеваться?

– Тело, кожа и, главное, лицо возвращены в первоначальный вид, но если хочется, могу приделать третью сиську.

– У вас даже юмор с Вожжиным одинаковый…

Голодный, немного злой, но при этом счастливый, я покинул штаб КГБ. Время уже было близко к полудню. По идее, у Сони уже закончились уроки, и Юля должна была пойти её забирать.

К Юле, как к приёмной матери, вопросов не было, а вот меня уже вполне можно назвать плохим отцом. За полтора года, как мы забрали Софью из детдома, больше года я был в командировках. Вахтовые, по две недели, на Вязь-4 и полугодичная в Вавилон.

Но Соня не жаловалась. Она была очень умной девочкой и не по годам взрослой. 12 августа 2038 года погибли её родители во время теракта в пригороде Москвы. Тогда ей было всего пять. Из родственников только бабушка в Краснодаре, но к ней девочка не захотела. Прям наотрез отказалась.

Соня категорически не хотела никого видеть и лишний раз с кем-то разговаривать. В компании детей она всегда старалась уйти в сторонку, а когда к ней приезжала бабушка, Соня как партизан молчала, прося периодически уйти.

Причём все эти попытки социализировать девочку проходили очень болезненно. Если Соне начинало казаться, что вокруг неё слишком много людей, или что с ней слишком часто разговаривают, она объявляла бойкот и переставала есть. Истерики у неё не было, лишь две простых просьбы – «оставьте меня одну и дайте рисовать или читать».

По этой причине Соня жила в детдоме чуть ли не отдельно.