Первач

Южнее лежали территории, наиболее сильно пострадавшие от войны, когда-то средоточие ветхозаветной сибирской торговли и промышленности. Разрушенные города Черемхово, Усолье-Сибирское, Ангарск, а за ними – родной для Тихона Иркутск. Родной и недоступный. Практически стертый с лица земли и находившийся в Полосе, вот уже несколько лет объявленной карантинной зоной, той самой Полосе, о которой упоминал человек в Братске. Зачумленное место, где могут жить только такие безмозглые идиоты, как эти самые скитники. Надо же, сумели отговорить партизан от покупки матриц.

.. Козлы!..

Полоса... Иркутск... Воспоминания кольнули Тихона.

Но даже пожелай он туда попасть – что найдет он там, кроме развалин? Впрочем, Тихон и не желал. Наложил на прошлое табу и старался не вспоминать о том, что когда-то был не одинок.

«Я вполне счастлив... Вполне...» – думал он и сейчас, отгоняя былое.

* * *

В Зиме оказалось, что грузовые отсеки, так удивлявшие команду своей пустотой, предназначались для людей: капитан Мао решил подзаработать на беженцах.

Слух о подходе большого судна распространился по округе незадолго до прибытия, и огромная толпа, в основном федеральных подданных, собралась у причала, с надеждой ожидая эвакуации. Панические настроения объяснялись неверием в то, что вслед за эмбарго не последует крупномасштабная война с партизанами. Кроме того, боялись террористических вылазок партизан, в последнее время участившихся. Но беженцев оказалось чересчур много даже для жадного капитана. Как ни крути, а «Берта» все ж не резиновая. А чтобы не дать повода к бунту тем, кто остается, Мао пришлось клятвенно заверить остальных, что на подходе особый конвой спасателей.

Врать Мао умел как надо. Слыша его актерствующий голос, доносящийся из громкоговорителей, Тихон бросился в капитанскую каюту. Вместо того, чтобы обождать некоторое время, а позже очистить тайник и перепрятать, он совершил последнюю, фатальную ошибку. Не знал, что Мао, прежде чем отважиться на такую явную ложь, долго экспериментировал, выбирая точные слова и правильную тональность, и теперь его речь разносилась над причалом в записи.

Спешка, с какой Тихон извлекал поплавок, не привела к добру. Дрожащие руки раздавили пластик, и кристаллы рассыпались, как крупа. Хорошо, не в «очко», а на кафель. Пальцы забегали по полу, собирая ускользающие матрицы. Он не слышал, как в каюту зашел капитан, постоянно страдавший от несварения желудка.

– Ах, ты, шушваль! Что ты здесь делаешь?! – заорал Мао.