Многоликий странник

Сначала он принял это за катящиеся по щекам слезы, но, приглядевшись, понял, что это бусинки пота. У Фейли был жар.

Хейзит потрогал раненого за плечо. Фейли тяжело поднял веки и попытался улыбнуться.

– Сглупил я. Не надо было мне пить. Ничего, скоро пройдет.

– Как бы не прошло вместе с ногой, – беспокойно оглянулся на шевелящиеся кусты орешника Хейзит. На его памяти было несколько случаев, когда ему приходилось помогать матери, вынужденной принимать последнюю меру, чтобы спасти человеку жизнь: отрубать палец или руку, или отпиливать зараженную неизлечимой заразой ногу.

Зрелище было не для слабонервных, и Хейзит старался не отводить глаз от сосредоточенного, забрызганного чужой кровью лица матери. – Нога болит?

Вопрос прозвучал глупо, однако Фейли, подумав, мотнул головой.

– Плохи дела, – потер подбородок Хейзит. – Если не болит, значит, уже немеет. Все от наконечника. Трудно ожидать от этих дикарей, чтобы они кипятили каждую стрелу, прежде чем выпустить ее в нас.

К ним подошел явно посвежевший после импровизированной трапезы Фокдан.

Сразу почувствовав неладное, покосился на торчащий из щиколотки кусок стрелы и перевел взгляд на Хейзита.

– Заражение?

– Боюсь, что похоже на то. Есть, правда, надежда, что жар через некоторое время спадет, но я не знаю, что придется делать с ногой, если мы опоздаем.

– Да знаешь ты все, – подал голос Фейли, продолжавший лежать с закрытыми глазами. – Чикнуть топориком – и вся недолга.

– Если тебя эта мысль не смущает, – заметил Фокдан, усаживаясь, – давай свистну того сумасшедшего всадника, он тебе с удовольствием обе укоротит.

 – И, посерьезнев, продолжал, обращаясь к Хейзиту: – Что ты предлагаешь?

– Вынимать надо, – коротко ответил тот. – Вынимать и прижигать. Других средств я не знаю.

В душе Хейзит удивлялся тому, что оказался самым разбирающимся в подобных вещах. Отправляясь на заставу, он наивно предполагал, что несущие там службу эльгяр лучше любого лекаря умеют залечивать раны и делать все необходимые операции.

А тут выходило, что ему все придется брать в свои малоопытные руки.

Скоро вернулся Мадлох. Выяснилось, что он пожалел зубы, не отличавшиеся крепостью, и занялся поиском и поеданием ягод, в чем весьма преуспел, хотя теперь, придя в себя после приступа жадности, пожалел о том, что не внял голосу рассудка: по размышлении некоторые из ягод показались ему несъедобными. Оставалось разве что ждать неминуемых последствий.