Старый год

Ничего себе партизан, подумал Егор. Кто с таким ходил в разведку? Поэтому, наверное, белые и проиграли войну.

Егор пошел вверх по склону. На голой земле, усеянной железками, палками, кусками бетона – чудом никто из них ног не поломал, – видны были борозды – следы их бегства. Чуть выше, возле первого убежища, лежал на земле Пыркин. Пальто у него было черным, рубашка оранжевой – следов крови издали не видать.

Егор кинулся к пьянице.

– Пыркин, вы чего! Очнитесь, Вениамин Сергеевич!

Егор склонился было над Пыркиным, но вспомнил, что поблизости могут оказаться враги.

Он сначала осмотрел склон дальше, в сторону бытовки. И подумал, что там должна быть Марфута.

Но Марфуты не было.

Правда, и бандитов тоже не было.

Обернувшись назад, Егор позвал. Как и обещал – негромко:

– Партизан, выходите! Тут Пыркин лежит.

Пыркин лежал как-то неловко, подогнув под себя ногу, в откинутой руке была все еще зажата палка, которой он пытался защищаться.

Вблизи было видно, что пальто Пыркина расстегнуто и рубашка залита кровью.

Егор понимал, что надо пощупать пульс, но побоялся это сделать.

К счастью, подбежал Партизан.

– Ты хорошо смотрел? – спросил он. Партизан не глядел на Пыркина, а оглядывал окрестности. – Они могут таиться. Они же дьявольски хитрые. – Но голос его был бодрее, и вообще Партизан казался более уверенным в себе, чем пять минут назад.

– Он мертвый? – спросил Егор.

Подошла Люська. Она стояла поодаль, не осмеливаясь приблизиться к Пыркину. Жулик тоже стоял рядом и молчал – видно, переживал за хозяина.

– Сейчас поглядим, – сказал Партизан. – Он у нас живучий. Здесь все живучие. Отойди-ка.

Партизан присел на корточки. Он был таким маленьким, что Егор подумал, а может, и не наврал белый партизан. Может, и в самом деле в Красной армии был такой ученый Фридрих Мольтке, который уменьшал пленных.

Хоть Егор не очень интересовался политикой, слово «демократ» он не считал ругательством, как дядя Боря, но, когда смотрел кино или фильм по телевизору, привычно болел за красных.

Других фильмов по телевизору не бывало. Красные всегда были нашими, белые – чужими. Вот и сейчас ему трудно было осуждать Фридриха, если тот делал опыты над белыми пленниками. Вот когда вырезают красные звезды на груди наших бойцов – это изуверство.

Партизан поднял веко Пыркина, заглянул в открывшийся белый глаз. Потом поднял его безжизненную кисть и стал щупать пульс.

– Есть, – сказал он, – слабый, но есть.