Мама

А после у меня ничего и никого в этом одичавшем мире не осталось. Только Борик. Мы с ним с детской песочницы вместе.

– Это которого ты назад отправил?

– Да, – Анри улыбнулся мягко, тепло.

– А остальные бобики? – полюбопытствовал Слава.

– А остальные – именно «бобики», как ты выразился. Это Григорянца люди. Григорянц занятный дядька, но людей подбирает – мама, не горюй. Как еще я до сих пор с ним рядом держусь, ума не приложу. Ладно, тормози, я за руль сяду.

29

Вопреки ожиданиям двух странных женщин, Эл бежать и не собиралась.

– Привет, – улыбнулась «гарант конституции». – Тебя как зовут-то хоть?

– Эл, – ответила девушка вполне дружелюбно, продолжая хрустеть вафлей.

– Со мной можно без кличек, – Юлия Владимировна прошла вперед, села напротив пленницы. – Я не сутенер, и вполне воспринимаю нормальные человеческие имена.

– Ничего страшного, – усмехнулась Эл.

– Как скажешь, как скажешь. – Сумасшедшая баба снова посмотрела на Эл, как тогда в зале. Вроде бы и смотрит снизу вверх, но придавливает взглядом сверху вниз. Эл отложила недогрызенную вафлю и поежилась. Взгляд был не сказать чтобы приятным.

Юлия почувствовала ее смущение, встала отошла к окну. Но тяжелый взгляд отпечатался в памяти и осел неприятным ощущением, словно она под прицелом.

– Ты спрашивай, что хотела, – не оборачиваясь, произнесла сумасшедшая баба.

– Я хотела?! – вырвалось у Эл.

На этот раз та все же обернулась, на лице ее играла усмешка:

– А ты думала, тебя тут допрос ждет? С пристрастием? Сперва, значит, кофеек, потом улыбки, шутки-прибаутки, а потом каменные рожи и иголки под ногти? Нет. Ты не можешь рассказать мне ничего нового. Потому спрашивай, что хочешь, может быть, я расскажу что-то новое тебе.

– За что вы нас ненавидите?

– Вас – это кого?

– Тех, кто живет с вами рядом, – отчеканила Эл.

– Это Григорянца и компанию? – усмехнулась сумасшедшая баба. – Окстись. Мне глубоко наплевать на то, чем вы там живете и в каких законах варитесь. Хорошо, что у вас хоть какие-то законы есть.

Эл смотрела на «гаранта конституции» с подозрением:

– Но я же знаю, что у вас сажают. И наших тоже сажают.

Лицо Юлии Владимировны стало вдруг жестким. Улыбка пропала, скулы напряглись, черты заострились.