Дочка папы Карло

Должен же он хоть раз назвать её по имени – а то как-то совсем неудобно к ней обращаться, – думала я, терпеливо снося пытку новыми волосами.

Не успела придумать, как исполнить собственную мысль, как в палату бодрой походкой стремительно вошёл сам доктор Худяков  (который "добряк").

– Вы закончили, Мария? – вопросительно приподняв брови жизнерадостно поинтересовался он.

Я едва заметно облегчённо вздохнула.

– Да. Вам нужна моя помощь? – уточнила та.

– Уноси скорее все эти мыльные принадлежности и возвращайся – поможешь с перевязкой, – ответил доктор и переключил своё внимание на меня.

– Хорошо, Лев Петрович. – женщина потянулась к тазу, стоявшему на лаконичной деревянной прикроватной тумбочке.

– Спасибо за заботу, Мария. – слегка коснувшись её руки, тихонько шепнула я.

Она одарила меня одной из своих редких тёплых улыбок и молча пошла исполнять указание.

– Нус-с, мадемуазель, как мы сегодня себя чувствуем? – сцепив перед собой "в замок" длинные пальцы рук и выпрямив коленки, доктор уставился на меня доброжелательным взглядом.

– Ну Айболит воплоти! – подумалось мне, –  Разве только без бороды.

Даже странно как-то. Из того, что я в своё время начиталась про этот институт – следовало, что все здесь просто обязаны были ворчать, ругаться, поучать и всячески гнобить. А пока что попадаются сплошь положительные личности. С одной стороны, это приятно удивляло, с другой – даже как-то настораживало. В общем, я решила на всякий случай не расслабляться. К слову сказать – правильно решила.

Если резюмировать то, что уже удалось разузнать к данному моменту, находилась я в отдельном помещении лазарета для тяжелобольных. Лев Петрович Худяков – местный институтский врач. Оперировал меня – профессор Буяльский Илья Васильевич*. Про саму себя же не удалось понять практически ничего, кроме того, что мне шестнадцать лет, я учусь на последнем курсе (Упс! В старшем классе.) Смольного института благородных девиц, одноклассницы мои, по большей мере, интеллектом не блещут и сейчас самое начало учебного года.

Иногда ко мне пускали Софью Прокофьеву, которая жарким шёпотом делилась последними новостями институтской жизни. Однако, я мало что понимала, так как перечисляемые ею имена и фамилии ни о чём не говорили. Старалась запоминать, но это очень непросто, когда нет привязки к конкретному лицу. Хорошо ещё, ей было достаточно вовремя округлённых мною глаз и сочувственных кивков – а болтала подруга и сама за двоих.