Грешница, путь во тьму

Лишь гувернантка, старая, добрая гувернантка с мягким сердцем, говорила, что это признак ума и силы духа. Говорила, что пусть мистеру, она даже в разговорах один на один называла отца Эдиты «мистером», Кантуэллу Бог не даровал сына, он даровал ему Эдиту. Девочку с сердцем рыцаря и борца.

Эдита была её любимицей. Всячески потакала с самого детства и никогда не выдавала её шалостей. Говорила, что она непоседливый ребенок с пытливым умом и жаждой знаний.

– Мой отец решил, что я засиделась в девках и выбрал мне мужа, – резко ответила девушка, – я воспротивилась этому.

– Мисс Кантуэлл… – начал священник, но Эдита его перебила.

– Вы не должны выдавать, что знаете мое имя! Как же таинство исповеди, отец?

– Не упрекай меня, дитя! – резковато ответил священник, запыхтев.

На его впалых щеках зацвели красные пятна и он плотно сжал губы. Не любил своеволия, не любил упреков. Думал, что он совершенен, истинный служитель Бога и с каким-то снисхождением относился к женщинам. Считал их чем-то низшим и глупым.

Эдита ему казалась одной из самых яркий представительниц рода женщин. Остра на язык, с живым блеском глаз, который раздражает своей привлекательностью. С глубокими глазами и чарующими, темными волосами.

Презирал женщин за их притягательность.

– Будь покорна воле своего отца, – грубовато продолжил, тяжело дыша, – он даровал тебе жизнь и в праве избрать подходящего тебе мужа.

– Не ему ложиться с ним в одно ложе! – тут же зашипела девушка, подавшись к ширме. Положила ладонь на ограждение и всмотрелась в очертания священника. Будто пыталась отыскать в нем что-то человеческое.

– Не говори в храме Господнем такие слова, – разъярённым шепотом оборвал её мужчина.

– Господь знает о желании моего отца возложить меня в одно ложе со старым хряком.

– Да спаси Бог твою душу, неразумное дитя, – с каким-то высокомерием, нараспев протянул мужчина, будто эти слова должны были поселить в сердце девушки трепет.

– На мне нет грехов, – гордо ответила Эдита.

– Тщеславие и богохульство твой грех, – уверенно заявил, слишком громко, чем это требовалось, – неуважение к отцу. К тому от чей плоти и крови ты родилась. Иди же домой, неразумное дитя, и молись о спасении.