Запертая в своем теле

Я знала, что никогда не оправлюсь от этой утраты полностью, сколько бы времени ни прошло и что бы ни ждало в будущем.

Хотя всё могло быть и хуже.

Например, будь Эви немного старше, потеря отца травмировала бы ее на всю жизнь – а так она вырастет и забудет. Конечно, я не дам ей забыть, что у нее когда-то был отец, но она имеет право жить своей жизнью, не омраченной горем и болью от его потери.

Я знала, что мне по силам помочь ей в этом, как знала и то, что коричневый пузырек ведет в сторону, противоположную моей цели.

Но, как часто бывает в жизни, одно дело – знать, как поступать правильно, и совсем другое – так и делать.

Коричневый пузырек помогал спрятаться от боли, которую причиняла мысль о том, что Эндрю больше нет. Каждая принятая таблетка ненадолго отодвигала встречу с горем лицом к лицу, чтобы принять его и сделать частью своей жизни. «Позже, – словно говорила я себе, – когда успокоюсь».

Вот и мама с ее неизменной готовностью поддержать стала чем-то вроде костыля. Но привыкать к нему было нельзя, ведь это несправедливо по отношению к ней. Да, мама любит меня и Эви и потому считает своим долгом помогать и заботиться о нас, но у нее должна быть и своя жизнь.

Я снова вспомнила о вакансии в агентстве недвижимости и ощутила прилив надежды. Срок действия объявления истекает завтра, а значит, надо написать и отправить заявление сегодня.

Правда, если эта работа достанется мне, то присматривать за Эви опять будет мама, а это нехорошо: она ее совсем разбаловала.

Папа был добрым, и ему тоже нередко доставалось – то он подмигивал мне у нее за спиной, пока мама отчитывала меня за что-нибудь, то таскал наверх сласти и комиксы, когда я сидела у себя в комнате, наказанная за дерзость или другой проступок.

А потом у папы случились два сердечных приступа, один за другим, и мы его потеряли.

После этого мама стала еще строже.

– Для твоего же блага, – выговаривала она всякий раз, когда я жаловалась, что для получения карманных денег нужно писать контрольные на отлично и вылизывать свою комнату до чистоты, которая казалась просто маниакальной на фоне того, что царило в комнатах моих подружек.