Эра Дракулы

Как и все вампиры, она слишком легко улыбалась, приоткрывая острые, похожие на осколки жемчуга зубы. Облако дешевых духов висело в воздухе, тошнотворно скрывая смрад нежити.

Улицы грязны, это открытые канализационные стоки порока. Мертвые повсюду.

Девушка мелодично засмеялась, звук как будто вырвали из какого-то механизма, она подозвала меня ближе, еще больше приспуская боа, топорщащееся редкими перьями. Ее смех снова напомнил мне о Люси. Люси, когда она была еще жива и не стала тем жаждущим крови существом, что мы прикончили на кладбище Кингстед.

Три года назад, когда один Ван Хелсинг верил…

– Вы подарите мне поцелуй? – пропела она. – Всего лишь легкий поцелуй.

Ее губы приняли форму сердечка. Сначала к моей щеке прикоснулись ногти, только потом пальцы. В нас не осталось ни капли тепла: мое лицо превратилось в ледяную маску, ее персты иглами кололи замерзшую кожу.

– Кто виноват, что ты стала такой? – спросил я.

– Удача и один добрый джентльмен.

– А я – добрый джентльмен? – Я стиснул ручку скальпеля, лежащего в кармане брюк.

– О да, очень добрый. В этом я разбираюсь.

Я прижал инструмент плашмя к бедру, чувствуя холод серебра сквозь тонкую ткань.

– У меня есть омела[4 - Во многих англоязычных странах Рождество встречают с веточкой омелы, чтобы новый год принес счастье. Ее развешивают в домах, отгоняя призраков и духов. Но Лулу Шон, как и Сьюард, имеют в виду английский обычай на Рождество целоваться под висящей на потолке омелой. Такой поцелуй считался залогом вечной любви и даже вел к неизбежному браку.

Обычай имеет, с одной стороны, кельтские мотивы, с другой – происходит от скандинавских легенд. Иногда значение омелы трактуется еще шире, поскольку она не является ни деревом, ни кустарником, а пребывает где-то посередине – и символизирует тем самым свободу от всех запретов.], – сказала мертвая девушка, вытаскивая веточку из корсажа и держа ее над собой, а потом спросила: – Поцелуй? Всего лишь пенни за поцелуй.

– Рановато для Рождества.

– Для поцелуя всегда есть время.

Девушка тряхнула веткой, ягоды закачались безмолвными колокольчиками. Я запечатлел поцелуй на ее красно-черных губах и вынул нож, держа его под пальто. Почувствовал остроту лезвия сквозь перчатку. Ее щека холодила мое лицо.

В последний раз, на Хэнбери-стрит, я научился – Чэпмен, в газетах было ее имя, Энни или Энн – делать все быстро и точно. Горло. Сердце. Требуха. Потом отрезать голову. Чтобы прикончить тварь. Чистое серебро и чистая совесть.