Пути Древних. Левиафан: Книга 5

Конечно, и у них были свои мотивы, и их тоже можно было понять. Вот только принять – едва ли.

После безумия ночной схватки, когда память вернулась к нему, он не знал, как описать свое состояние. Не знал и сейчас – толи наконец вынырну из воды, толи наоборот – долго брел в спертом мареве пустыни и, узрев вожделенный оазис, рухнул в него, ощутив каждой клеточкой тела, как покров ледяных вод смыкается над головой. Его жизнь снова распалась на две части – до и после. И он не понимал, какая из этих частей была лучше.

Ложь. Конечно, он понимал. Лучше та часть, где у него есть шанс вернуть ее.

Карн обернулся. Он не мог видеть убранство комнаты Олана, в которую они пришли, чтобы поговорить подальше от несведущих глаз, но не сомневался – третий этаж арбротского броха изменился до неузнаваемости. В нем больше не было жизни, ибо его хозяин покинул этот мир, а вместе с ним ушло неугасимое пламя, что пылало внизу в каменном очаге.

Они могли собраться в крепости Гволкхмэя, тот не посмел бы отказать Коннстантину, пусть даже остальные вызывали у него серьезные сомнения.

После жестокой сечи, продолжавшейся до рассвета, нордманы (которых притены продолжали упорно называть фоморами – демонами из древних легенд) встали лагерем к северу от сожженного города. Коннстантин приказал остаткам арбротской дружины увести выживших к Форфару и оттуда выслать гонцов к Перту и на север.

К притенам пришла война, два мира столкнулись, хотя им суждено было встретиться много позже и при совсем иных обстоятельствах. Но историю не обмануть, а свершенного – не отнять. Карн знал, к чему это приведет.

Мидас оставил своих людей, назначив вместо себя Олава Гейрстад-Альва, амбициозного вестфольдца, что прошел с ним весь путь от Тёнсберга. Олав был харизматичным воином, охочим до славы и крови в равной степени. Он с радостью принял командование объединенного войска нордманов, укрепился к северу от города, перевез туда корабли и послал один обратно – в Ставангер за подкреплением.

Остановить их было невозможно, только истребить всех до одного. Но Мидасу уже было плевать, после боя он, истекая кровью и слепой яростью, вошел в горящий хмельной зал и выволок оттуда бочку притенской кромы, которую уже, кстати сказать, допил. Теперь всем было плевать на нордманов и притенов. И даже на то, что эти кровавые события приведут к геноциду последних.